Читать книгу Красный ЛМ - - Страница 3

2.1. Удостоверение в развернутом виде

В вагоне было пустынно, основная масса людей вышла в Мытищах, оставив кроме него лишь старичка с парой чахлых саженцев в мокрой тряпке. После толкучки в метро и на вокзале, это казалось нереальным. Гриша, чтобы отвлечься, спросил:

– Слышь, батя, а чего народа-то нет? Будний день, вроде…

– Рано ещё, сынок, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Ты чёвой-то! Это попозже дачки пойдут.

Слово «дачки» повисло в воздухе и вонзилось Грише в сердце острой иглой. Дачка. На зоне это значит – передача от близких. От семьи. Он за три года не получил ни одной. Ни от матери, ни от кого.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь заглушить тошноту и дрожь в коленях. И тут же, из недр памяти, всплыло самое светлое, что мгновенно сменилось самым чёрным.

Торжественный зал. Присяга МВД СССР. Лицо матери, сияющее от гордости, её рука, поправляющая сыну форменный галстук. «Ты у меня молодец, сынок! Горжусь!». Его собственная, еще юношеская рука, поднятая к фуражке, дрожала не от страха, а от гордости. Он клялся "до конца оставаться преданным своему народу, социалистической Родине".

Потом – ОНА. Её смех, беззаботный и звонкий, как колокольчик. Как она, шутя, сбрасывала с его плеча ремни портупеи, когда они гуляли по осеннему парку. Солнце золотило её волосы, и он думал, что вся жизнь – вот она, прямо сейчас, и так будет всегда, клятвы в вечной любви и громкие обещания.

Электричка резко качнулась на стыке рельсов, и светлые картинки поплыли, пошли трещинами, словно стекло от удара. Их сменил другой, чёткий и леденящий кадр.

Зимняя форма. Хромовые сапоги, с которых на вымытый пол кухни капает растаявший снег. Он в кухне. Портупея с тяжёлым, холодным грузом табельного ПМ висит в коридоре. В квартире пахнет борщом. И тишина. Сначала он не понял, почему такая гнетущая тишина, сквозь которую пробивается только доносящаяся от соседей музыка. «Лебединое озеро».

Гриша съёжился, будто от физической боли. Его пальцы непроизвольно впились в колени. Он ненавидел эту музыку. Эти мелодичные, пафосные звуки стали для него похоронным маршем, саундтреком к тому мгновению, когда его мир перевернулся и рассыпался на осколки, острые, как битое стекло.

Он помнил, как замер на пороге комнаты. Помнил, как леденящий холод пополз из желудка вверх, сдавив горло. Как выпавшая из руки чашка с чаем разбилась, жизнерадостно зазвенев осколками и ложкой по полу, обдав кипятком его сапог. Помнил её взгляд – пустой, отсутствующий, устремлённый в никуда. И самое страшное – свою собственную реакцию. Не крик, не ужас, а какое-то ошеломлённое, животное мычание. Мозг отказывался принимать картинку, которую видели глаза. Это не она. Этого не может быть. Это сон. А из-за стены все лились и лились пафосные, бессмысленные звуки «Лебединого озера».

Потом был оглушительный звон в ушах, крики, чужие и знакомые люди в форме, белые халаты скорой помощи. А потом – пустота. Тишина, которая оказалась громче любого звука. Тишина, в которой навсегда остался жить тот зимний день 1990 года и тот ужас.

Гриша резко открыл глаза, судорожно глотая воздух. Его трясло. Он смотрел в замызганное окно электрички, но видел не мелькающие сосны, а то самое лицо. И понимал, что эта вина, этот грех будут с ним всегда. Как клеймо. Как шрам на душе. Электричка со скрежетом тормозила, подходя к Шелгинску. Казалось, сам город встречал его стоном металла.

Вокзал встретил его унынием, въевшимся в самые стены. Разбитая тротуарная плитка хрустела под ногами, облупившаяся краска свисала клочьями, скамейки были протерты до древесной сердцевины. У стен жались старушки, словно птицы на промозглом ветру, пытаясь продать связанные своими натруженными руками носки и консервированные помидоры в мутных стеклянных банках. В их глазах читалась не просто безнадега – отрешенность тех, кто давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего. Город находился значительно севернее, и холод здесь был иным – влажным, пронизывающим, не московским. Кое-где лежали неубранные остатки снега. Грязные, слежавшиеся, словно плесень на буханке хлеба

Гриша прошёлся на перрону, внутренне сжавшись от этого пейзажа. Вокзальные часы показывали полдень, он успел вовремя, как и договаривался с Каримом. Его взгляд скользнул по лицам, выискивая тех, кто должен был его встретить. Мужика в помятом плаще он отмел сразу – обыкновенный работяга, спешащий в ларек за пивом. Двое работяг-путейцев в рыжих жилетах поверх фуфаек – тоже мимо. Старик с тележкой? Едва ли тот свое имя помнит, не говорят уже о встрече важного гостя.

Никого. Горькая усмешка зашевелилась внутри. Ну конечно. С чего бы все пойти по плану? Он потянулся за сигаретой, и в этот момент к нему подошел сержант милиции. Невысокий, щуплый, он утонул в нелепо огромной фуражке и широком, мешковатом бушлате, из-под которого торчали худые кисти рук.

– Опа, а ты откуда тут нарисовался, такой красивый? – Колька Шаблыкин окинул его взглядом, насквозь пропитанным мелкой злобой и жаждой самоутвердиться. – Документы есть?

Гриша молча, с уже нарастающим раздражением, протянул паспорт. Колька взял его, нарочито медленно пролистал и, не глядя, сунул в карман бушлата. Документ интересовал его в последнюю очередь.

– Какова цель приезда в наш город? Че молчишь, Москва, ты чё, пьяный что ли? – он преувеличенно принюхался, приближая к Грише свое лицо. – А что у тебя в карманах? А может, ты уголовный элемент?

Терпение Гриши, и без того истощенное дорогой и общим состоянием, лопнуло. Сквозь стиснутые зубы он произнес, вкладывая в каждое слово ледяную ярость: – Верните паспорт. И для начала, сотрудник милиции, представьтесь и по просьбе гражданина предъявите удостоверение. В развернутом виде.

Колька на секунду опешил – такой реакции он не ожидал от приезжего. Затем его лицо расплылось в злорадной усмешке. Он левой рукой протянул паспорт, а правую резко выбросил вперед для рукопожатия, громко передразнивая, нарочито "Акая" на московский манер:

– Удостоверение в развернутом виде? Слышь, тёть Маш, гляди, какой москвич умный приехал! Гриша, значит? А я – Колька!

Рукопожатие было обманным маневром, и Гриша, с его жизненным опытом, знал это с первого взгляда. "Иди бичей так разводи, сержант Колька" – в его голове пронеслась ехидная мысль. Вместо того чтобы поддаться на рывок, он сам сделал резкое движение на себя, используя инерцию и вес несуразного сержанта.

От неожиданности и потери равновесия ментенок грузно шлепнулся на колени, а его огромная фуражка слетела с головы и, покатившись по грязному асфальту, угодила под ноги старушкам. Обнажились растрепанные, сальные рыжие волосы. По перрону покатился сдержанный, но издевательский смех редких зевак и возмущенные возгласы бабушек.

– Ах ты ж, сука! – взвыл Колька, в ярости вскакивая и бросаясь на Гришу с кулаками, забыв о всякой технике.

Драка была короткой, грязной и демонстративно унизительной. Гриша не был профессиональным боксером, но годы жизни давали ему главное – хладнокровие и понимание, где слабое место. Самоуверенная глупость сержантика, привыкшего кошмарить опустившихся доходяг и бомжей, сыграла против него. Колька, пытаясь прописать «двоечку», сходу получил жестким носком ботинка в колено. Согнувшись от боли, он потянулся в захват, цепляясь за кожанку Гриши, и тут же получил коленом в лицо. Ему удалось смазано задеть Григория левым кулаком по челюсти – и в ответ он мощно выхватил справа, от которого его голова дернулась назад. Колька сел на мокрый грязный асфальт, выплюнув на свой бушлат слюну с алой кровью. Он потянулся за резиновой дубинкой, но снова согнулся, получив еще один точный удар ногой. "Дубинал натрия" вылетел из его рук, и описав знатную дугу шмякнулся на асфальт. Гриша, отмахиваясь от мента, чувствовал, как подкашиваются ноги и горло сжимает спазм от голода, а голову тиски похмелья. Это была не победа, – это была агония. Григорий прекрасно понимал, что делает полнейшую глупость, драка с вокзальным ментом из линейного отдела в момент приезда “на работу бандитом” – явно не то, чего от него ожидают, и добром это не закончится, если не свалить прямо сейчас же куда глаза глядят. Григорий принялся рыскать глазами по сторонам, ища место для побега.

Шансов у сержанта Шаблыкина не было, и он бы получил по полной программе, если бы не выскочивший из здания ЛОВД на его дикие, визгливые вопли наряд. Трое мужиков в милицейской форме разной степени ушатанности скрутили Григория, грубо ударив его лицом по ледяному металлу вагона.

– Кажись, губу расквасили, – глупо ухмыльнулся тот, чувствуя на губах солоноватый вкус крови.

Сбежать не удалось.

Колька, сияя от злорадства и прижимая к лицу окровавленный рукав, с наслаждением щелкнул наручниками на его запястьях, затянув их с такой силой, что сталь впилась в кости, и лишь когда руки Григория были зажаты браслетами, от всей души пару раз вымазал ему по почкам, и забрал у старушки свою фуражку, отряхивая с нее грязь.

– Ну что, москвич пиздодельный? Поехали выяснять, кто ты такой есть.

Его поволокли через грязный, пропахший безнадегой и мокрой собачатиной вокзал. В глазах мелькали равнодушные, усталые лица пассажиров, среди которого он увидел того старика с саженцами. Скрип наручников отдавался в висках навязчивым, знакомым эхом.

Дверь камеры предварительного заключения линейного отдела с грохотом захлопнулась. Гриша опустился на облезлую, липкую деревянную лавку. Опять. Снова в камере. Три года. Три года, вычеркнутых из жизни, и все чтобы проехать по кругу и вернуться в ту же самую точку. Его грандиозное возвращение, его превращение в “наследника Дяди Вани”, длилось ровно пятнадцать минут. И закончилось там же, где и началось три года назад – за решеткой. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как по спине ползет старый, знакомый холод, и сквозь пальцы ему почудился доносившийся откуда-то знакомый, ненавистный вальс. “Лебединое озеро”. Круг замкнулся.

2.2. Голосование

Спозаранку, после возвращения из Москвы, Карим, не тратя времени на сон, начал обзванивать руководства «Организации»:

– Всем собраться. Сегодня. У дяди Вити, – его голос был решительным но не передавал особых эмоций, и всем оставалось только догадываться, зачем они едут в лес.

К десяти утра несколько машин, стараясь не привлекать внимания, свернули с асфальта на заснеженную лесную дорогу, ведущую к заимке. Место это было идеальным для тайных встреч – глухомань, окруженная со всех сторон вековым хвойным лесом, в десятке километров от ближайшей деревни

Сама заимка представляла собой несколько невысоких, но крепких бревенчатых срубов, почерневших от времени и непогоды. Здесь были и дровяной сарай и небольшая конюшня, сейчас пустующая – раньше дядя Витя разводил лошадей на продажу, но годы дают о себе знать. Из трубы медленно вился в промозглый апрельский воздух тонкий столбик дыма. Возле крыльца лежала овчарка, свернувшись калачиком, и лишь дёргая хвостом, когда ее суетливые щенки играясь между собой задевали ее. Она лениво приоткрыла один глаз, провожая прибывших взглядом, полным собачьей мудрости

Дверь открылась, и на пороге появился хозяин. Дядя Витя был маленьким, сухоньким старичком, чей рост едва ли превышал полутора метров. Он был одет в добротную армейскую телогрейку и ватные штаны, заправленные в грубые кирзовые сапоги. Его лицо, испещренное морщинами, напоминало запечённое яблоко, но глаза, небесно-голубые и не по-старчески острые, горели живым, внимательным огнем. В них читалась и суровая дисциплина, и какая-то печальная, отстраненная мудрость

– Заходите, гости дорогие, – произнес он свистящим, с легким акцентом, голосом. – Печка натоплена, самовар шумит.

Дядя Витя, а по паспорту – Виктор Францевич Личман, был личностью в этих краях легендарной. Бывший фельдфебель танковой дивизии Вермахта, он попал в советский плен при освобождении Белоруссии. После войны, отбыв срок в лагерях, возвращаться в разрушенную Германию не захотел и остался, прикипев душой к русскому лесу. Устроился егерем и вот уже больше тридцати лет жил здесь, на кордоне, став своей, хоть и необычной, частью здешних мест.

Для «Организации» он был не просто лесником и хозяином тайной штаб-квартиры. Он был негласным, но уважаемым членом братства. И причиной тому была старая, пропитанная кровью дружба с самим Дядей Ваней – Иваном Громовым.

Много лет назад они вместе поехали на охоту. Решили разделиться, и обойти дичь с двух сторон, взяв в клещи. Витя, тогда еще крепкий мужчина, подстрелил кабана, но рана оказалась не смертельной. Разъяренный секач, почуяв их, ринулся в атаку. Ружье в решающий момент дало осечку. Зверь сбил его с ног и принялся рвать острыми, как бритва, клыками. Иван, услышав душераздирающие крики, бросился на помощь, но по пути угодил ногой в стальной заячий капкан. Преодолевая дикую боль, он, хромая, дополз до места схватки и в упор пристрелил кабана, едва не растерзавшего его друга.

Вместе, истекая кровью – один от ран, другой от разодранной ноги – они кое-как добрались до егерского УАЗика и помчались на нем в больницу. Слабый капкан для мелкой дичи не нанес серьезного вреда здоровью Ивана, а вот за жизнь Вити врачи боролись несколько суток. Требовалось срочное переливание крови, донорской в районной больнице не было, а везти из Москвы – слишком долго. И тогда Иван, не раздумывая, протянул свою руку. Группа крови совпала. С той поры дядя Витя часто, с горьковатой улыбкой, говорил: «Во мне теперь течет наполовину немецкая, а на другую половину – русская кровь. Кровь моего брата Ивана»

Именно поэтому, глядя сейчас на вошедшего Карима, в его голубых глазах читалась не просто гостеприимность, а глубокая, личная заинтересованность. Проблемы «Организации» были для него и его проблемами. Потому что это была часть наследия Ивана, человека, который не просто спас ему жизнь, а подарил ее заново.

Внутри гостевой бревенчатой избы пахло дымом, хвоей и крепким чаем. Дядя Витя, хлопотал у печи, расставляя на столе граненые стаканы. Вокруг, на грубых лавках и принесенных из машин складных стульях, расположилось руководство ОПГ Дяди Вани. Карим, Виталик, Диклофос, Михундей, Паша и угрюмый Аурел, который то и дело поглядывал в заиндевевшее окно на свою сверкающую, словно новогодний подарок, «Ауди 100», или, как он ее нежно назвал, “Сигару”. Не присутствовал на сходняке лишь Лысый, сославшись на дурное самочувствие, да и толком ничего это не меняло, все прекрасно понимали, что его мнение не будет отличаться от мнения Виталика – Леха был его дальним родственником, и никогда ему не противоречил, по факту будучи “карманным” бригадиром с небольшой бригадой из шестерых бойцов, привезенных из украинского села.

Карим, отхлебнув чаю, обвел всех тяжелым, испытующим взглядом.

– Братва, собрал вас по важному делу. Дядя Ваня уплыл в теплые края, но дело его живет. И чтобы оно жило и крепло, нужен новый лидер. Не старый волк вроде меня или Виталика. Нужно новое лицо. Чистое.

Виталик, сидевший напротив, нервно постукивал пальцами по коленке. Он помнил разговор в шашлычной, и все сильнее чувствовал подвох.

– И кто же это новое лицо? – скептически протянул он. – Кто-то из бригадиров?

– Сын Дяди Вани, – четко выговорил Карим. В избе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. – Григорий. Парень с кровью. С характером. Прошел зону. Он будет нашим формальным главой. А мы будем его… направлять.

Первым отреагировал дядя Витя. Его лицо, изборожденное морщинами, озарила редкая, добрая улыбка.

– Ванькин сын? Серьезно? Я о нем только слышал… Надеюсь, в отца пошел. Наконец-то познакомлюсь с сыном человека, который жизнь мне спас. Это правильно, Карим. По-семейному.

Виталик презрительно фыркнул, но промолчал. Молодежь многозначительно переглянулись, Михундей что-то шептал на ухо Диклофосу.

– Если кто-то сомневается, давайте голосовать, – злобно блеснул золотыми коронками Карим. – В демократичной стране живём. Кто за нового главаря – поднимите руку.

Молча, один за другим, поднялись руки. Сначала Диклофос, с хитрой ухмылкой. Затем Михундей, после тяжелого взгляда Карима. Паша-фартовый – ему было все равно, лишь бы деньги текли. Аурел поднял руку последним, не отрывая взгляда от окна, за которым стояла его «Ауди». Все взгляды были прикованы к Виталику. Тот отодвинул стул, который с грохотом упал, бросил на пол недокуренную папиросу и, не говоря ни слова, демонстративно вышел из избы, хлопнув дверью.

Карим кивнул, его лицо оставалось каменным.

– Решение принято. Встречаем гостя через два часа. Всем спасибо, братва.

Карим неспешно поднялся и вышел следом за Виталиком. Тот стоял на крыльце, спиной к дому, и яростно пытался закурить, ломая спички. "Зачем он постоянно мучается со своими спичками? Нищего из себя изображает, или что?" – Карим достал из кармана зажигалку, и со звонком щелчком поднес ее к сигарете хохла. Тот нехотя подкурил.

– Ну что, Хохол, не по нраву пришлось решение коллектива? – спокойно спросил Карим, останавливаясь рядом.

– Да, Карим Мухамедович, поздравляю, – Виталик не повернулся, выпуская струю дыма в холодный воздух. – Хитрый ход. Очень хитрый. Пацаненка подставил под все шишки. А сам, как всегда, в тени.

– Это не подстава, Виталий Ярославович, – спокойно начал Карим. – Это стратегия. Чтобы корабль не разбился о скалы, иногда нужен новый, яркий флаг на мачте. А штурвал останется в старых руках.

Виталик резко обернулся. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас пылали, в речи прорезался украинский говор, не характерный для него в моменты свопокойствия:

– Не неси мне эту хуйню про корабли! Я не пойму, ты шо, как тот белогвардеец из анекдотов? «Хоть с чёртом, но против большевиков»? Так и ты – шо угодно, лишь бы не так, как я предложил?

Он сделал шаг к Кариму, тыча пальцем в его грудь.

– Я предлагал чёткий, силовой план! Сжать город, давить ментов деньгами, выкупить завод, поставить на колени Погосянов! Власть, Карим! Реальная власть! А ты что? Ты подсовываешь нам какого-то шкета, сынка никчемного, который отца-то не помнит! Нахуя ты в залупу лезешь со своим кукольным театром, а?!

Карим стоял неподвижно, принимая этот ураган ненависти. Он видел не просто злость, а страх. Страх человека, который чувствует, что почва уходит из-под ног, что его время уходит, а он так и не успел взять свой куш.

– Потому что твой план, Виталик, полная хуйня. Он ведет к войне на три фронта, – голос Карима оставался ровным, но в нем зазвенела сталь. – С милицией, с армянами и с нашими же, кто не захочет под твою дудку плясать. Мы все в этой мясорубке сгинем. А город после нас поделят москвичи. Ты говоришь как завоеватель, который сжигает город, чтобы построить на пепелище дворец. А я говорю как старожил, который знает: после пожара вырастет не дворец, а бурьян. И в нем заведутся крысы намного хуже Погосяна. Моя “залупа” – это стены, которые не дают огню перекинуться на наш дом.

– Сохранить? – Виталик истерически хрипло рассмеялся. – Ты хочешь сохранить эту помойку? Этот бардак? Я хочу построить империю! А ты хочешь, чтобы всё осталось как есть! Ты просто боишься, что я окажусь сильнее! Что я стану новым Дядей Ваней, а ты так и останешься его шестёркой! Даже Ваня всегда более серьезные дела поручал мне, а тебе только те, где нужна грубая сила!

Это было ударом ниже пояса. Карим на секунду сомкнул челюсти, но не поддался на провокацию.

– Дядя Ваня был лидером. А ты, Виталик, – делец. Жадный и умный, но делец. Тебе нужна не империя. Тебе нужен трон. И ради него ты снесёшь всё, включая нас. Этого я допустить не могу.

Он посмотрел на Виталика с тем самым, «пудовым» взглядом, который когда-то заставлял трепетать других.

– Принимай решение. Играешь по новым правилам – остаешься при своих барышах и влиянии. Не играешь… – Карим специально оставил фразу неоконченной.

Виталик понял всё. Ультиматум был поставлен. Он с силой швырнул окурок на землю.

– Правила… Ладно. Играем по твоим правилам, «Маршал Жуков». Посмотрим, как долго твой карточный домик простоит.

Он развернулся и ушел, оставив Карима одного в на крыльце. Со свежего весеннего воздуха его лицо обдало жаром. Он достал свою пачку «Космоса», но так и не закурил, лишь сжал ее в кулаке, раздавив все сигареты. Пахло гарью. Не печной, а той, что остается после взрыва.

2.3. Штаны прапорщика

Воздух в кабинете начальника ЛОВД был спертым и густым, пропахшим старыми бумагами, плесенью – все же здание было XIX века – грязью и потом. Григорий Ракитин, все еще в своем новом, но уже изрядно помятом после схватки с Колькой кожаном френче, сидел на стуле перед столом. Содержимое карманов, как и столь памятные отцовские часы, у него изъяли, вместо них на запястьях давили холодные стальные браслеты, затянутые так, что задержанный уже не чувствовал рук. Каждый шаг в коридоре отзывался в его душе ледяным ужасом.

«Вот и всё, Гриша. Конец сказки. Не пробыл и дня ты ОПГшником, как снова попал в тюрьму. Уши развесил, лопух! Повелся на сладкие речи Карима! А этот старый уголовник… Это же его рук дело! По-любому папаня мой тут знатно дизелил, а я теперь должен за его грехи отвечать?!» – его мысли метались, как куски сала на раскаленной сковороде, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, кроме горькой правды о его собственной глупости.

Напротив, откинувшись на стуле, важно сидел начальник линейного отдела – капитан Стецура Андрей Николаевич. Он смотрел на Григория не как на преступника, а как на добычу. Дорогая одежда, часы, московские манеры – пахло деньгами. И сейчас главное – эти деньги из него вытащить. Желательно – как можно больше, чтобы хватило и жене на новые сапоги, и себе любимому на спиннинг.

– Ну что, гражданин, – Стецура прервал четырехминутное молчание, постукивая карандашом по столу. – Объяснишь, за что нашего сержанта изувечил? Посягательство на жизнь сотрудника при исполнении, 191-2 УК РСФСР, БРАТАН! – он ударил по столу ладонью. – От пяти лет при добром прокуроре!

Гриша молча смотрел на него. Он видел эту игру. Он сам так когда-то кошмарил мелких нарушителей, разводя их на рубль-другой.

– Но это ведь, как посмотреть, – Стецура сменил гнев на милость, хищно улыбнувшись. – Можно ведь и квалифицировать как мелкое хулиганство. Ну, стоял ты значит, отливал на платформе, ну заехал в рожу сержанту случайно, не разглядел, что тот в форме – тот же может и не иметь к тебе претензий, дело то житейское. А там, глядишь, и штрафом отделаешься. А штраф… – он многозначительно посмотрел на Григория, – …можно и заранее оплатить. На месте. Понимаешь меня?

Григорий, превозмогая ком в горле, тихо, но четко ответил:

– Денег у меня нет. И статья 191-2 – особо тяжкое преступление. Каждое такое дело на особом контроле у прокуратуры. Никаких «договоров» на месте не выйдет, гражданин капитан. А по сержанту вашему – он сам полномочия превысил. Сходу напал, не представился, деньги вымогал. Думаю, инспекции по личному составу это будет очень интересно, гражданин капитан. И прокуратуре.

Стецура помрачнел. Этот московский шкет оказался не лохом, а юридически подкованным наглецом. Он много умничал, а это капитан ненавидел больше всего.

– Ах ты урод столичный! – капитан встал, его лицо покраснело. – Ты ещё меня учить вздумал?! Ты посмотри какая сука, грамотный больно дохуя! Законы он знает!

В ответ на эту тираду Григорий спокойно заявил, что вообще имеет право ничего не говорить, до приезда адвоката, сославшись на Конституцию РФ.

Это было последней каплей. Ярость, копившаяся от бессилия, нищеты и скучной службы, вырвалась наружу. Стецура вышел из-за стола, и с размаху пнул Григория ногой в грудь. Тот, скованный наручниками, с грохотом опрокинулся со стула на грязный линолеум. Он едва успел инстинктивно закрыть голову руками, когда на него обрушился шквал ударов. Пинки сыпались в бок, в спину, по ногам. Григорий не кричал и не жаловался, лишь стонал от несправедливости этой ситуации.

– Это кто тут стонет?! Это тот самый московский умник?! Ну и кто теперь тут самый умный? – капитан язвительно припечатывал каждой фразой свой удар. Григорий Ракитин лежал на линолеуме, свернувшись калачиком, поджимаясь от очередного пинка. Ботинок капитана Стецуры, тяжелый, с разбитым носком, со стуком входил в его бок, ребра, бедро.

Но Григорий стонал не столько от боли, сколько от досады. Вот ведь идиотская ситуация. Снова. Всегда он попадает в этот цирк.

И его сознание, пытаясь спастись от унижения и боли, унеслось в прошлое. Не в школу милиции, не в служебный УАЗик, а туда, где было намного страшнее и смешнее одновременно. В следственный изолятор.

…Камера для бывших сотрудников. Душно, пахнет капустой и отчаянием. Какой-то новичок, щуплый паренек, плачет в уголке, что он «дурак» и не может сидеть. Сокамерники, уставшие от его нытья, решили «помочь».

«Слушай, чибис, хочешь, в дурку списаться?» – говорит самый блатной, бывший опер УГРО, убивший по пьянке своего соседа. «Падай на четвереньки, как вертухай зайдет. И гавкай. Гав-гавкай, что тот пес! Тебя сразу же и спишут!»

Парень, обрадовавшись совету, так вошел в роль, что, когда в камеру на поверку зашел старый, усатый прапорщик, он не просто упал и загавкал. Он с рычанием бросился к нему и вцепился зубами в штанину форменных галифе. Прапор, видавший виды, сначала опешил: «Встать, падла! Дурить не надо!» – но парень уже не контролировал себя. Он так вошел в образ бешеной собаки, что начал делать с его ногой то, что обычно делают перевозбужденные псы…

Картина была сюрреалистичной: усатый прапорщик, подпрыгивая на одной ноге, с диким деревенским матом пытается отцепить от себя визжащего «пса», отчаянно молотя того папкой по голове и спине, а в то же время его форменные штаны с громким треском рвутся от паха до колена. Вся камера, забыв про все свои беды, рухнула со смеху. Хохот стоял оглушительный, истерический. Еле отцепив от своего нога "песика" контролер скрылся за дверью, громко осыпая всех проклятиями.

А через пару минут в камеру вместе с парой вертухаев, и не успевшим переодеть галифе прапорщиком, ворвалось «маски-шоу» – спецназ СИЗО. Арестованных избивали дубинками, сапогами, берцами. Но даже под ударами, захлебываясь кровью и смехом, они не могли остановиться. Это был смех абсурда, смех над всей этой бессмысленной и жестокой жизнью, которая превратила их из ментов и прокуроров, оперов и патрульных, следователей и гаишников – в зверей и клоунов одновременно.

И вот сейчас, на полу кабинета Стецуры, под его тупыми, яростными пинками, этот самый смех снова поднялся из глубины души Григория. Сначала это был хриплый стон, потом – сдавленный кашель, а потом – короткий, горловой, неконтролируемый смешок. И этот смех, рождавшийся где-то в глубине души, был единственным, что отделяло его от животного страха и боли. Тело горело огнем, каждый удар отзывался гулом в черепе, но внутри, в самом ядре, оставалась ледяная, насмешливая точка спокойствия

Стецура замер с поднятой для очередного удара ногой. Он услышал это. Его взгляд упал на свой собственный ботинок, на его старый, разошедшийся по шву носок, который теперь торчал клочьями кожи.

– Ах ты ж, сучара! – зашипел он, его лицо побагровело от новой, уже совсем иррациональной злобы. – Смешно тебе, блядь? Смешно?!

Капитан отшвырнул Григория ногой, подошел к двери, и сорвал с крючка висевшую там резиновую дубинку. Черная, тяжелая, пахнущая чужой болью и страданиями.

И началось. Он не бил, он молотил. Со всей дури, с ненавистью человека, над которым посмелись, с силой строителя, вбивающего сваю в твердый грунт. Дубинка со свистом рассекала воздух, обрушиваясь на спину, плечи, ноги лежащего Григория. Тот уже не смеялся. Он лишь глухо, по-звериному, кряхтел на каждый удар, пытаясь вжаться в пол.

Стецура остановился только тогда, когда дубинка, выскользнув из его мокрых от пота и ярости ладоней, с глухим стуком укатилась под стол. Возможно, если бы этого не произошло, он забил бы парня до смерти. "Хорошо, что этого урода в журнал не вписали, если кони двинет – отвечать не придется" – пронеслась в его мозгу спасительная, циничная мысль.

Он тяжело дышал, вытирая лоб, и расстегивая форменную рубаху, на которой огромными мокрыми кругами пота выступала его усталость. Григорий лежал неподвижно. Но в уголках его запекшихся губ застыла та самая, едва уловимая улыбка. Улыбка человека, который снова побывал в том самом СИЗО и снова увидел, как рвутся штаны у усатого прапорщика. И в этом абсурде он находил последнее, самое горькое утешение.

Начальник ЛОВД сел на край стола, отпивая трясущимися от усталости руками остывший чай, и крикнул в коридор, удивляясь своему охрипшему голосу:

– Конвой! В камеру эту мразь! И чтобы духу его тут не было!

Когда Григория уволокли, капитан приказал дежурному оперу:

– Прогони этого типа по базам! Найди все, что на него есть! Кто он такой? Молодой фраер, а вел себя как бывалый уркаган, умничает, права качает.

Спустя минут тридцать оперативник вернулся с факсом.

– Андрей Николаич, это некий Ракитин Григорий Иванович. Полгода из мест лишения. Бывший мент, отмотал трешник за нарушение правил хранения оружия.

Лицо Стецуры озарилось хищным, радостным оскалом. Денег с бывшего зэка не содрать, но зато…

– Вот ты и прыплыл, Москва! – проговорил он с наслаждением. – Теперь-то по-другому разговаривать будем. Без адвокатов и Конституций.

Тем временем в дежурной части сержант Колька Шаблыкин, с синяком под глазом и раздутым от важности чувством собственного достоинства, расхаживал перед милиционершей Верой.

– Ты прикинь, Вера, – говорил он, размахивая руками, – а он как кинется на меня! Особо опасный, из Москвы, киллер, наверное! Я его – раз! А он мне – в ответ! Но я не дрогнул! Рискуя жизнью, задержал угрозу обществу!

Вера, щелкая семечки, смотрела на него с легкой усмешкой. Она-то знала настоящую цену этому, и многим другим подвигам Кольки. Но спорить не стала. В их работе любая, даже самая дутая победа, пусть и вымышленная, была лучше горькой правды повседневной рутины.

2.4. Ауди-сигара

Воздух на крыльце все еще дрожал от недавнего напряжения после разговора с Виталиком. Но Карим, вернувшись в гостевую избу, был спокоен и деловит, как будто только что обсуждал не раскол в организации, а цены на помидоры. Он обвел взглядом собравшихся бригадиров – Диклофоса, Михундея, Пашу-фартового и Аурела.

– Ну, братва, встречаем дорогого гостя. Через два часа, на вокзале. Сын Дяди Вани, Григорий. Приедет на московской электричке. Встретить надо с почестями, чтоб понял – мы его ждем.

Диклофос, всегда любивший покрасоваться, тут же вскинул бровь:

– Шеф, а сколько ему лет-то? Чё он вообще из себя представляет?

– Да примерно как вам, – Карим хитро прищурился, делая вид, что не замечает подвоха. – Молодой, амбициозный. Думаю, общие интересы точно найдете.

Парни уже мысленно собирались, прикидывая, как произведут впечатление на столичного гостя, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшийся и мрачнее тучи, стоял Бакинский. Он молча прошел через всю комнату и тяжело рухнул на свободный стул. Дерево под ним жалобно заскрипело.

– Машина, – выдохнул он, с ненавистью глядя в пустоту. – Мерс. Коробка передач… накрылась. Перестала ехать и все, как вкопанная встала. Ее на тросе увезли только что, в СТО, я вызвал, хорошо телефон в салоне есть. Встречать не на чем, Карим.

В комнате повисла гробовая тишина. Карим медленно повернул голову в сторону Бакинского. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но в глазах, обычно непроницаемых, на секунду мелькнуло холодное, яростное бешенство. Второй раз за день планы рушатся. Он этого не любил.

Он отвернулся, уставившись в стену, его пальцы принялись методично мять полу пиджака.

– Думай, Карим Мухамедович, думай. Что делать? – прошептал он сам себе. – Может, такси ему заказать? Нет. Хуже, чем везти нового главаря на убитой «Волге» – только вести его пешком. Виталик ездит на мерсе… у него, конечно, не «араб», а 123-й, чуть поскромнее, но все равно – уровень! Нет, с Хохлом сразу после скандала не резон связываться. Баха? Его бэха-пятерка тоже статусная машина… – Он резко оборвал сам себя. – Так Баха уехал в Питер! Что делать?..

Его взгляд упал на Аурела, который с самодовольным видом поправлял рукав своей меховой куртки.

– Аурел! – осенило Карима. – Точно! У тебя же «Ауди»! Новая, с иголочки. На ней и встретим. Солидно.

Аурел, пойманный врасплох, поморщился, как от зубной боли.

– Карим, мне этот московский шкет в хуй не впился, честно. Против твоей воли я не выступаю, но и в таксисты не нанимался.

В этот момент Диклофос, чей мозг, видимо, работал в ином измерении, хлопнул себя по коленке:

– Шеф, давай мы на двух «девятосах»! Я с одной стороны – вжжжжух! – он изобразил рулем резкий разворот. – Мишган с другой – джаааа! – Михундей, поддержав азарт, грозно ткнул кулаком в воздух. – Братву возьмем, стволы.

– И на первом же посту вас мусора закроют. – заржал Паша.

– Да это все хуйня! – оборвал Диклофос, отмахнувшись, как от комара, – короче мы такие залетаем на тачилах прямо на платформу, выбегаем со стволами: «Опача, кипеш приехал! Всем стоять, всем лежать! Кто тут Жора?!»

– Не Жора, а Гриша, – поправил его Михундей, пытаясь сохранить серьезность, но тут же прыснул смехом.

– Да хуй с ним! – махнул рукой Диклофос. – Кто тут Гриша?! Он такой: «Я». А мы такие: «О, БРАТУХА! ТАК МЫ ТЕБЯ ЖЕ И ЖДЕМ, ПОГНАЛИ С НАМИ!» И к Ирке в блядюжник везём его первым делом!

Карим даже не вслушался в этот бред. Его взгляд, тяжелый и не терпящий возражений, был прикован к Аурелу.

– На «Сигаре», Левон. И точка. Диклофос, Михундей – поедут с тобой.

Аурел вспыхнул. Унижение переполнило его.

– Карим Мухамедович, да им только на «Жигулях» и ездить! – он с презрением ткнул пальцем в сторону Диклофоса. – Ты чё! Они её в хлам угробят! Я её только под Новый год как из Германии пригнал!

Карим встал. Он не повысил голос, но каждое слово било, как молоток.

– Левон. Я сказал – на «Ауди». Это не про такси. Это про уважение. К памяти Дяди Вани. К нашей организации. Или у тебя уже свои интересы выше общих?

Под этим взглядом Аурел сдался. Он отведя глаза, беспомощно развел руками.

– Ладно… берите. Только я не поеду. Я вам не бык цирковой, чтоб в спектакле участвовать. Езжайте сами, но смотрите там… – он не договорил, но в его глазах читалась глубокая, затаенная обида.

Карим кивнул, дело было сделано. Но в воздухе, пахнущем печкой и деревом, теперь витал еще и тяжелый дух будущей мести.

Когда парни уехали, Карим сел за стол. Дядя Витя превосходно готовил щи, и если с утра он раздумывал съесть не меньше двух тарелок, то сейчас кусок не лез в горло, он сидел и молча смотрел в тарелку, но видел в ней не растворяющуюся белыми разводами сметану, а искаженное злобой лицо Виталика.

Все пошло не так. Всего пару часов назад, в салоне Мерса, он травил Бакинскому старые лагерные байки и строил планы. План был прост и элегантен: поставить марионетку, сорвать с его помощью последний, прощальный куш с золотом спецсвязи, и тихо, с полными карманами, уйти на покой. Через месяц, максимум – два, он планировал сидеть с бокалом "Киндзмараули" на обвитом виноградом балконе в Сочи, и слушать, как Лорка репетирует Вивальди…

Но сейчас он с жестокой ясностью осознал: покоя не будет. Трещина, возникшая в монолите организации после ухода Ивана, не просто была – она расширялась с каждым днем. И Виталик был тем клином, который раскалывал их общее дело надвое.

«Если так будет продолжаться дальше – Виталика нужно будет валить, – холодно, без эмоций, констатировал он про себя. – Он не даст нам спокойно жить. Он пойдет на всё. На подставы, на подляны. Нужно решать этот вопрос».

Мысленно он перевел взгляд на другую проблему. «С Аурелом легко. Горячий, взрывной. Раб своих эмоций. Накричишь – успокоится. Нужно поставить его на место, чтоб не забывал, кто в доме хозяин ».

Он тяжело вздохнул, набрав полную ложку щей. Мечты о теплом море и покое растаяли, как пар над тарелкой.

«Значит, с выходом на пенсию придется повременить, – с горькой иронией подумал он. – Сначала нужно будет убрать мусор. Иначе всё это рухнет на нас самих».

Без аппетита, скорее для порядка, съев пару ложек и закусив куском черного хлеба, он откинулся в кресле, закрыв глаза. Впереди была не спокойная старость, а новая война. На этот раз – война "гражданская", внутри одной организации.

2.5. Шашлык на асфальте

Диклофос вжимался в прохладную кожу водительского кресла, с неприязнью покручивая руль тонкими, нервными пальцами. Ему казалось, что он ведет не автомобиль, а капризную, чужую игрушку. "Вот блядь, задание. Встретить сынка босса. Сидишь тут, как личный шофер какого-то Гришки, пока свои дела стоят. Выскажу ему все, прям в глаза."

– Ну и тачка, блин… – проворчал он, с неодобрением оглядывая салон. – Уебище, а не машина. По сравнению с моей девяткой – хрупкая каракатица. Девятка – железная кобыла, чего хочешь, то и делай. А это… Баха недавно себе БМВ пятерку пригнал, вот это да! Четкая. А эта – ни то, ни сё.

На пассажирском сиденье Михундей, развалившись, усмехнулся:

– Да ну, бэха. Лучше всех Мерс, как у Дяди Вани был, и щас у Карима. Или как у Виталика – "123", тоже неплох. Мерс – это сила. Это власть. Это солидно. На такой и убить могут, это ж статус. А на этой армянской повозке только к Ирке по блядям ездить.

– А этот новобранец наш, Гриша… – Диклофос вернулся к волнующей теме, щёлкая пальцами по рулю. – Карим с Виталиком головы сломали, кто главнее, а тут на тебе – пацаненка с московской обочины в генералы произвели. Смех да и только. Дядя Ваня ахуел бы.

Михундей лениво потянулся, костяшки его пальцев хрустнули.

– А мне похуй кто главным будет, честно говоря. Большие шишки дерутся – у холопов золотые горы растут. Пока они там на сходках сопли жуют, мы можем спокойно бабло пилить.

– Тоже верно, – согласился Диклофос, доставая из нагрудного кармана толстую, туго набитую «беломорину». – Раз уж понеслась моча по трубам… Взорвем, чтоб дорога веселей была? А то едем как на похороны.

Они затянулись, и едкий, сладковатый дым быстро наполнил салон, смешиваясь с запахом новой кожи. Голова закружилась приятно, а в животе потеплело, словно выпил стакан хорошего коньяка. Краски за окном стали до противного яркими, а собственное величие – очевидным и неоспоримым. Диклофос почувствовал себя не просто умнее, а прозорливцем, видящим нити заговора там, где другие видели лишь грязный подмосковный пейзаж. Михундей ухмыльнулся, глядя на прохожего. Тот показался ему до смешного медленным, будто на видаке зажевало пленку. Именно в этот момент его, у которого план всегда бил в желудок, осенило:

– Слышь, а давай за шашлыком к дяде Жоре завалимся? Гость-то с дороги, голодный наверняка. Встретим его с мясом! С пацанским подгоном!

Идея, несмотря на свою абсурдность, в состоянии наркотического опьянения, показалась им гениальной. Диклофос, которому план добавил паранойи, тут же поддержал:

– Точно! А то армяне эти, Погосяны, подумают, что мы все нищие. Надо лицом в грязь не ударить.

Свернули к рынку. Мангал только разгорался, и пришлось ждать, за это время парни успели обойти свои “владения”, наехать на одного барыгу, которого давно не было на своей точке, поесть, поиграть в игровые автоматы в павильоне с электроникой. Спустя почти сорок минут, забрав у дяди Жоры большой пакет с дымящимся, пахнущим специями шашлыком, они протрезвели, и снова взорвав “штакет”, выехали в центр "Старого города". И тут Диклофосу, у которого наркотик вызвал обостренную бдительность, померещилась белая «Волга» с тонированными стеклами, которая шла в попутном направлении.

– Бля, смотри! – ткнул он пальцем в лобовое стекло, отпустив руль. – Это же Погосян лично, я тебе говорю! Смотри, Карен за рулем! Гады, нас выслеживают!

На самом деле, за рулем «Волги» был обычный пенсионер, везущий с рынка мешок картошки. Но Диклофосу почудилось, что это враги, которые насмехаются над их «слабенькой» Ауди. Желая доказать своё превосходство и «задавить» конкурентов, он резко вдавил педаль газа в пол.

– Ща я им покажу, на чём настоящие пацаны ездят!

Ауди рванула вперёд с рыком. На скользком от весенней грязи и дождя асфальте это было фатальной ошибкой. Диклофос, с затуманенным сознанием, начал опасно вилять, пытаясь «прижать» воображаемого противника к обочине.

– Да обгони ты его, он же ща шмалять начнет! Сука, мы как назло без стволов! – прокричал Михундей, уже окончательно не понимая, что происходит: – Видишь, он руку тянет? Руку тянет! (хотя пенсионер просто поправлял упавший на лобовое стекло солнцезащитный козырек). Бля, может у Аурела ствол в бардачке есть?!

Михундей попытался открыть бардачок, но, привыкший к “девятке”, не знал, как справиться с механизмом, и просто разломал крышку своими перекачанными ручищами. Внутри были только документы на машину и кассеты “Бед Бойз Блю”.

При въезде на круг, Диклофос снова дернул руль. Колеса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Ауди вдруг развернуло поперек дороги, она с визгом резины перевернулась на бок, с грохотом протащилась несколько метров и с мощным ударом врезалась в бетонный бордюр ограждения, смяв его и окончательно завалившись на бок.

На несколько секунд воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением пробитого радиатора. Потом послышался хриплый смех Михундея. Он свалился на Диклофоса, и глядя на перекошенное лицо, зашёлся в истерическом, дурацком смехе.

– Ты глянь на нас! – хохотал он, захлебываясь. – Как два дебила! За шашлыком!

Через несколько минут к месту аварии, мигая синим фонарем, подъехал убогий «жигулёнок» ГАИ. Инспекторы, согласно разнарядке, вооруженные одним автоматом на экипаж, вышли из патрульной машины, и, увидев помятую иномарку, лежащую на боку, и двух парней, с трудом выползающих через разбитые окна, сразу всё поняли.

– Лейтенант ГАИ Есаулов, ваши документы! – потребовал старший, стараясь не дышать на них.

Диклофос, пытаясь сохранить остатки достоинства, бормотал что-то невнятное про армян и слежку. Михундей, увидев серьёзные лица гаишников, снова зашёлся в истерическом хохоте. Его прорвало. Он смеялся так, что не мог стоять на ногах, показывая пальцем то на милиционеров, то на своего напарника, то на разбитую машину.

– Хули ты угараешь, долбоеб? – огрызнулся Диклофос, потирая ушибленное плечо, и показывая на обочину, разрытую экскаватором для замены телефонной линии – Смотри чё мы натворили! Нас ща расстреляют нахуй! Ты видишь мусор "калаш" достал уже!!! Начальник, не убивай, не гони коней!!!

– Лейтенант ЕСАУЛОВ! Ха-ха-ха-ха!!! ЕСАУЛОВ!!! ЕСАУЛ, ЕСАУЛ, ЧТОЖ ТЫ БРОСИЛ КОНЯ.... – срываясь на истерический ржач, запел Михундей популярную песню Газманова.

Адекватных ответов от них добиться было невозможно. Их движения были заторможенными, зрачки – расширенными, а от одежды тянуло едким дымом. Гаишники, переглянувшись, молча и без лишних слов заковали обоих в наручники и затолкали в свою машину.

Спустя пару часов к месту ДТП подъехал бортовой КрАЗ-”шлепар” с краном-”воровайкой”. Изуродованная Ауди, гордость Аурела, с выбитыми стёклами, помятыми дверями и разбитой мордой со скрежетом была загружена на платформу и увезена на штрафстоянку. На асфальте остались лишь осколки стекла, пятно масла и забытый, безнадежно испорченный пакет с их "пацанским подгоном", из которого по всему холодному асфальту разлетелись куски остывшего, никому уже не нужного шашлыка. Встреча с «дорогим гостем» была сорвана самым идиотским образом, который никто себе не мог даже представить.

2.6. Малюта Скуратов

Воздух на заимке дяди Вити был пропитан ароматом жареного мяса и хвои, Паша-фартовый возился возле мангала, попивая пиво из горла бутылки, старый егерь рассказывал ему байки о настоящем, немецком пиве, которое он пил в молодости. Но идиллическую картину портила нарастающая нервная атмосфера. Карим нервно поглядывал на часы. Время шло, а Диклофос с Михундеем, посланные встречать Григория, не возвращались.

Аурел, не в силах усидеть за столом, расхаживал по поляне, как раненый зверь. Его лицо, обычно выражавшее уверенность, сейчас было искажено гримасой чистой, неподдельной ярости.

– Где они?! – выкрикивал он, обращаясь больше к небу, чем к присутствующим. – Кто они вообще такие, чтобы так долго на моей машине ездить?! Рэкетиры, хлебальники, не обезображенные интеллектом! Да им же только на «Жигулях» и ездить всю жизнь, по помойкам своим! А этот Михундей? Тупой спортсмен! Он только железо и может тягать! Как его, спрашивается, в стройбате прапорщиком сделали?! Он хотя бы гайки умеет считать?! Моя «Ауди»! “Сигара”! Из Германии везли! – Он схватился за голову.

В этот момент на поляну, разбрызгивая снежную кашу, въехал потрепанный УАЗик. Из него вылез Игореня мусорской, а следом – его жена, дородная ухоженная женщина с волосами свекольного цвета и беззаботным лицом, и их сынишка лет десяти, сразу побежавший к речке. Семейная идиллия, привезенная прямо из города. Жена Игорени, Надя, если и догадывалась, на какие деньги куплена ее шуба и золотые серьги, то предпочитала не придавать этому значения. Главное – муж дома, сын здоров, а в борще всегда есть мясо.

Игореня, хлопнув Карима по плечу, отошел с ним в сторону.

– Мухамедович, новости не очень. Твоих пацанов, Диклофоса с Михундеем, “гайцы” забрали. ДТП устроили в центре города. Бухие за рулем были.

Известие долетело до Аурела. Он замер на месте, побледнев, а потом с рыком рванулся к Игорене, сверкая глазами.

– Моя машина?! Что с машиной?! – просипел он, выпучив глаза.

– Не горячись, Левон, – буркнул Игореня. – Машина на штрафстоянке. Вроде живая, но помята конкретно.

Аурела будто подкосили. Он отшатнулся, и его взгляд, полый ненависти, уперся в Карима.

– Карим Мухамедович, это все ты виноват! Я же говорил! Говорил, что эти долбоебы… мою ласточку… – голос его сорвался.

Карим тяжело вздохнул. Он подошел к Аурелу, положил руку ему на плечо, но тот вздрогнул и отстранился.

– Левон, успокойся. Машину починим. За счет пацанов – сами накосячили, сами и ответят. Сейчас не до этого. Где новый парень? Григорий? Ребята забрали его с электрички?

Игореня только развел руками:

– Никто ничего не слышал ни про какого Григория. Твои пацаны не доехали до вокзала.

Карим сжал переносицу. Снова. Третий раз за день его план трещит по швам.

Аурел, тем временем, фыркнул и, плюнув под ноги, направился к "девятке" Диклофоса.

– Я в УВД. Сам все выясню. На этом ведре… – он с отвращением пнул колесо, – хоть до города доехать.

В кабинете старшего опера УГРО Макеева в УВД Аурел, еле сдерживаясь, выслушал отчет:

– Левон, да ничего им серьезного не светит. Пьяное вождение, хулиганка мелкая. Отбудут сутки и выйдут. Ты лучше расскажи, куда они ехали, не того ли крутого перца встречать, который ловдшников как котов плешивых раскидал? Так его в линейку и закрыли, говорят.

– Сутки?! – взорвался Аурел, делая вид, что не заметил вопроса опера. – Да вы их там до лета держите! Чтоб протрезвели, твари! И куртки у них заберите! В камере без курток быстрее очухаются, пусть поумнеют! Вот, начальник, это тебе, купишь себе новые шнурки для свистков. – Аурел засунул Макееву смятую двадцатидолларовую купюру в карман джинсовой рубашки опера.

Убедившись, что о «дорогом госте» в УВД действительно никто не слышал, Аурел выскочил на улицу. Нужно доехать до таксофона и позвонить на кордон. Он сел в ненавистную «девятку», хлопнул дверью так, что стекла задребезжали, и, заведя мотор, выругался на весь двор УВД, глядя на убогий салон. Обида на Карима, доверившего его сокровище каким-то быдловатым вышиблам, застряла в его душе занозой. Он этого не забудет.

Раздался резкий звонок стационарного телефона. Карим снял трубку с аппарата, висящего на стене.

– Слушаю.

– Карим Мухамедович, – в трубке послышался взволнованный и злой голос Аурела. – Вашего пацана, взяли транспортные менты. На вокзале.

Карим поморщился. Новость была плохой, но тон Аурела – еще хуже.

– Где ты? Немедленно возвращайся в лесничество. Будем думать.

– А зачем? – в голосе Аурела зазвенела ядовитая нота. – Вы уж как-нибудь без меня дорогого гостя встречайте. Вы меня в хуй не ставите, Карим Мухамедович! Вам насрать на на мое слово, на мое желание! Захотели – машину отобрали, захотели – не отобрали! Я зачем там нужен, если мое слово ничего не решает? Чтоб опять на мою машину разбили? Может вы и жену мою вместо меня трахать начнёте?!

Карим попытался возразить, но Аурел, не дослушав, резко бросил трубку. В трубке зазвучали гудки. Карим медленно положил ее на рычаг. Это был не просто спор. Это был вызов. Карим не знал, что за этой бравадой скрывалась паническая боязнь разоблачения. Аурел боялся не за машину – он боялся, что любое излишнее внимание к его персоне вскроет старую историю. Ту, где фигурировал не Левон Агамович Габриелян, а цыган Миша, который забрал себе документы и деньги у человека, убитого в давней поездной разборке. Карим Мухамедович же видел лишь неуправляемого выскочку, которого нужно будет поставить на место. Позже.

Шеф мгновенно оценил обстановку, линейный отдел – отдельная, неподконтрольная ему песочница. Он схватил телефон и начал обзванивать свои каналы в местном УВД. Ответ был один: «Карим Мухамедович, ЛОВД – не наша вотчина. Они напрямую подчиняются управлению на транспорте. Мы пальцем о палец не ударим без санкции и нашего, и ихнего начальства. Я, конечно, могу попробовать, но ничего не обещаю». Старый бандит швырнул трубку. Он терпел фиаско. Его главный козырь, его будущая марионетка, находится в руках у транспортных ментов, до которых у него не было рычагов влияния. Нужен был силовой, дерзкий ход. И тогда он вспомнил про Игореню, буквально час назад уехавшего из лесничества.

Командир ОМОНа капитан милиции Игорь Щербаков, по кличке Игореня, к тому времени уже вдоволь отдохнул у дяди Вити, отвёз семью домой, и поехал к себе на базу – сегодня вечером будет интересный футбол, настоящая бойня – “Спартак – Динамо”, и он хотел посмотреть его вместе с бойцами. Игорь протирал разобранный автомат. Он был крепким, плечистым мужчиной, настоящий русский богатырь, косая сажень в плечах, с цепким, привыкшим к демаскирующим признакам взглядом – наследие Афганистана, где он был командиром взвода разведроты ВДВ. После ранения к службе в десанте он стал не годен, и пошел в милицию, где его карьера чуть не рухнула в самом начале, когда, приехав на вызов, грубо, по-десантному, «успокоил» на дискотеке дебошира, оказавшегося сыном секретаря райкома. От расправы его спас тогда Дядя Ваня, нашедший рычаги влияния на следствие. С тех пор Игореня знал, что в этом мире есть сила закона, а есть сила настоящая. И он предпочитал иметь дело со второй.

Его бойцы – такие же ветераны, обстрелянные кто в Афгане, кто в Карабахе, кто в Рижском ОМОНе – были ему верны не из-за погон, а потому что он был своим, боевым. Он не чурался связи с Каримом, считая это взаимовыгодным партнерством. «Пусть кто-то лично ко мне на базу ОМОНа приедет и предъявит!» – любил он говаривать.

Зазвонил телефон. Игореня поднял трубку. – Слушаю.

– Игорь, это Карим. У меня проблема. Мой человек в ЛОВД. Нужно его достать. Срочно и тихо.

Игореня хмыкнул.

– ЛОВД? Это ж Стецура, упрямый козёл. Он вообще с другой планеты. Я не волшебник, Карим Мухамедович, я только учусь.

Но голос Карима был спокоен, в нем слышалась сталь.

– Я понимаю, риски есть. Но я щедро плачу. Ауди Аурела, например. Он все равно на битой ездить не будет. А машина явно поинтересней, чем твоя «шестерка», или служебный УАЗик. Не сможешь починить – на “разборку” сдашь по запчастям, в любом случае – деньги.

Пока Игореня обдумывал предложение Карима, на базе раздался ещё один телефонный звонок, на сей раз звонил взволнованный Тамахин. Он, пользуясь служебным положением, уже пытался решить вопрос «по-хорошему».

– Щербаков, привет. Я, только что звонил Стецуре в ЛОВД. Требовал передать задержанного. Так этот мудило в открытую мне нахамил: «Мы со своими задержанными сами справляемся». Я ему напомнил об общем деле, а он… – Игореня даже через трубку почувствовал, как Тамахин покраснел от злости, – он мне прикинь что: «Это вы у себя в уголовном розыске начальник, товарищ майор, а здесь вы просто смежник из районного УВД. Всего хорошего». Достань мне этого человечка из ихней камеры. Ты уж постарайся, а я вопрос с путевками твоих бойцов в санатории продвину на самом высоком уровне! Ты же меня знаешь, Игорь.

Игореня задумался на секунду. Одной пулей двух зайцев. Новенькая иномарка и путевки для бойцов против упрямства транспортного капитана. Расчет был простым. Но главное – реальная возможность поставить на место одуревших от безнаказанности кабинетных "Шерклокхолмсов", щёлкнуть их по носу, как шкодливого кота.

– Понял. – Он ответил Тамахину, и готов поклясться, почувствовал, как на другом конце провода майор из УГРО с пониманием кивнул ему. – Через полчаса у них будут «внеплановые учения по освобождению заложника». Вы, товарищ майор, в случае чего, прикройте в правовом поле.

Он положил трубку и крикнул в коридор:

– Братва, подъем! Задачка поинтереснее, чем Спартак-Динамо! Готовимся к штурму! Учения!

Лицо Игорени озарила ухмылка. Он снова чувствовал себя на задании. Не на милицейской службе, а на настоящей, мужской работе, где всё решают скорость, сила и наглость. И где за это платят сполна.

Капитан Щербаков с наслаждением представил себе лицо этого транспортного капитана. Тот спокойно протирали штаны в теплых кабинетах, рискуя только загнуться раньше выхода на пенсию от цирроза печени, пока его ребята рисковали жизнями. А бывало – и клали эти самые жизни. Так что задание имело не столько материальный, сколько моральный характер.

2.7. Водка из сейфа

Линейный отдел внутренних дел на станции Шелгинск погрузился в привычную предвечернюю рутину. Капитан Стецура, довольный собой, допивал холодный чай, размышляя, какую часть изъятых у задержанных денег оставить себе, а что подкинуть на пропитание своим подчиненным. Что именно делать с задержанным Григорием он ещё не решил, все же не отпуская до конца идею ещё раз попытаться “развести” его на деньги. При себе у того денег не было, но вот родственники или друзья выслать могут, а значит и официального оформления задержанного пока что не будет. Но – это все вопрос времени, и пока что, единственное, чем Стецура смог поживиться – это старые часы с гравировкой “В от К”.

В камере предварительного заключения сидели пара забулдыг и задержанный за хулиганство бродяга, на лавке лежал избитый Григорий. Сержант Шаблыкин, он же Колька, похаживал перед ними, важно поправляя ремень с тяжелой кобурой.

– Че, уроды? В тюрьме вам не так сладко будет! – ехидничал он, получая удовольствие от собственной власти.

Вера, сотрудница дежурной части, с пренебрежением наблюдала за ним. От Кольки всегда воняло грязным телом и нестиранной формой.

И вдруг эту идиллию взорвал оглушительный рев моторов. Из-за угла, подпрыгивая на ухабах, вырулили два серых ЗИЛа с решетками и «квакалками», а за ними – УАЗик. Из машин, словно зелёные ростки из стальной земли, посыпались крупные фигуры в касках, бронежилетах, с автоматами наготове.

– ТРЕВОГА! – закричал кто-то, но было уже поздно.

Двери ЛОВД с грохотом вынесли с плеча. В помещение ворвались омоновцы. Все произошло за считанные секунды. Команды отдавались коротко, без лишних слов.

– Лечь! Все на пол! Руки за голову!

Один из бойцов грубо прижал к линолеуму Веру, выхватив у нее из рук телефонную трубку. Она, ошеломленная, даже вскрикнуть не успела. Колька Шаблыкин застыл с открытым ртом, его бравада испарилась, словно ее и не было. Лицо побелело, глаза округлились от животного страха. Он инстинктивно поднял руки, но его грубым ударом по ногам скинули на пол.

Из кабинета выскочил Стецура.

– Что за хуйня происходит?! Вы кто такие?!

К нему подошел Игореня. Он был без каски, в накинутом на форму бронежилете, лицо скрывала черная балаклава:

– Заткни хлебало, мусор, – абсолютно спокойно, без единой нотки интереса, сказал Игореня. – Мешаться будешь – покалечу. Понял?

– Это мой отдел! Я здесь начальник! – взревел Стецура.

Игореня медленно, с наслаждением обвел взглядом помещение: его бойцы, как часы, контролировали всех сотрудников, лежащих на полу. Он подошёл к орущему капитану, и на ходу раскладывая приклад укороченного автомата, незлобиво, для смирения последнего, саданул тому прикладом автомата в живот. Стецура согнулся, закашлялся и упал в грязный пол.

– Учения! Ваша задача – наблюдать и учиться. А то рассосало вас тут, вялые как хуи на морозе.

Тем временем группа омоновцев, не обращая внимания на крики Стецуры, прошла в КПЗ. Задержанные, прилипшие к решетке, смотрели на них с открытыми ртами. Один из бойцов осмотрел камеру, кивнул напарнику, и накинув Григорию мешок на голову, они так же стремительно вместе с ним покинули помещение, оставив забулдыг в полном недоумении.

Вся операция заняла не больше пяти минут.

– Объект очищен. Учения завершены, – отрапортовал Игореня своему заместителю, нарочито громко, чтобы слышал Стецура.

Омоновцы так же быстро, как и появились, погрузились в машины и уехали, оставив после себя гробовую тишину, разбитую дверь и униженных сотрудников ЛОВД.

Стецура, пришедший в себя после удара прикладом, стоял посреди хаоса, багровый от бессильной злобы. Он чувствовал себя как волк, у которого прямо из пасти вырвали добычу. Его авторитет был растоптан, уничтожен на глазах у подчиненных и даже у уголовников. Он подошел к Кольке, который все еще не мог прийти в себя.

– Тварь! – прохрипел он. – Ты чё тут разлёгся?!

Вера, поднимаясь с пола, с брезгливостью отряхивала грязь с юбки, понимая, что нужна полноценная стирка. В этот момент она в очередной раз мечтала об увольнении.

Игореня же, уезжая, с удовлетворением смотрел в лобовое стекло. Задача была выполнена блестяще.

Капитан Стецура со всех ног бросился в дежурную часть:

– Вера! Тревога! Объявляй тревогу! У нас задержанного похитили! – закричал он, влетая в комнату.

Та лишь изумленно подняла на него глаза.

– Товарищ капитан, а кого похитили? Какого задержанного? Вы же сами приказали мне не вносить того москвича в книгу учета… Вы сказали, что сами с ним… разберетесь.

Капитан замер. Вся его афера с вымогательством денег с «крутого москвича» обернулась против него же. Он не мог никого объявить в розыск, потому что официально никого не существовало. Унижение и бессильная злоба захлестнули его. С громким криком он смахнул со стола дежурной все, что на нем было, разбросав по полу бумаги разбив ее кружку.

– Ты конченая, тупорылая прошмандовка! – заорал он на Веру, трясясь от ярости. – Насосала на широкую лычку, а мозги включать не научилась!

Вера, пытаясь защититься, хотела вставить какое-то едкое словцо, но Стецура, не помня себя, отвесил ей грубую пощечину ребром ладони. От удара она свалилась со стула.

В этот момент в дверь заглянул оправившийся Колька. Стецура тут же обрушил на него свой гнев.

– Хули ты пялишься, урод?! Бегом на обход, там скоро пассажирский прибудет!

Подсрачник, полученный от капитана, придал Кольке ускорения, и тот пулей вылетел из дежурки. Стецура остался один посреди хаоса, который устроил сам, понимая, что его карьера и репутация летят в тартарары. Он метался по своему кабинету, как раненый зверь в клетке. Унижение жгло его изнутри, словно кислота. Картина разгрома его отдела ОМОНом стояла перед глазами: перевернутая мебель, испуганные лица подчиненных, насмешки задержанных. Он был выставлен полным идиотом перед всем своим личным составом.

Отчаяние и ярость требовали выхода. Рука сама потянулась к телефону. Он набрал номер УВД. Ему ответил дежурный.

– Соедините с начальником уголовного розыска, майором Тамахиным! Срочно! – прорычал Стецура, едва сдерживаясь.

За секунды, что длилось соединение, он не вспомнил, как всего час назад тот же Тамахин звонил ему, расспрашивая о том, кто у него сейчас в КПЗ, а он, капитан Стецура, с важным видом отбрил его: «Анатолий Гаврилович, у нас разная подчиненность. Изложите ваши вопросы в формате официального письма, и получите ответ в установленные сроки.». Он тогда чувствовал себя большим и важным начальником, способным сбрить самого Тамахина, которого он искренне презирал, хотя, в глубине души, мечтал стал таким же циничным коррупционером, которому все сходит с рук, и прекрасно осознавая, что в его маленьком отделе единственный, кем он может стать – это “королем вокзала”, и то, до поры, до времени.

– Тамахин у аппарата, – раздался в трубке спокойный, бархатный голос.

– Анатолий Гаврилович! Это Стецура, линейный отдел! – начал капитан, пытаясь вложить в голос и гнев, и официальность. – У меня к вам вопрос как к руководству! Что это за безобразие?! Ваш ОМОН устроил у нас несанкционированные учения! Ничего не согласовали, весь отдел разгромили, сотрудников травмировали! Это что за самодурство?!

На той стороне повисла короткая пауза. Стецуре почудилось, что он слышит тихий смех.

– Андрей Николаевич, вы в своем уме? – с легкой, язвительной заботой в голосе спросил Тамахин. – Какие учения? Никто не отдавал приказа о проведении каких-либо учений в вашем отделе. У капитана Щербакова и его бойцов сегодня плановые занятия на своем полигоне.

– Как это не было?! – взревел Стецура. – Они здесь полчаса назад были! В масках, с автоматами! Человека увезли!

– Андрей Николаевич, – голос Тамахина стал холодным и стальным. – Если у вас есть официальная информация о том, что сотрудники моего УВД в масках и с автоматами проводили в вашем отделе незаконные действия, я предлагаю вам немедленно оформить это в виде рапорта. Детального. С указанием всех фамилий, номеров машин и времени. Такой рапорт станет отличным основанием для служебной проверки. В первую очередь – в отношении вас. Благо, материалов для нее у инспекции по личному составу, – он сделал многозначительную паузу, – более чем достаточно.

Стецура замер. Он все понял. Его не просто надули. Его подставили. Он остался в дураках перед всеми: перед ОМОНом, который его унизил, перед своими людьми, перед Тамахиным, и даже перед бомжами в обезьяннике, которые видели, как его авторитет рассыпался в пыль.

Он что-то вяло пробормотал в трубку о разной подчинённости, на всякий случай поблагодарил за содействие, и с силой швырнул ее на рычаг. Аппарат с грохотом упал на пол.

– СУКА! СУКА! СУКА! С-У-У-У-К-А-А-А! – его крик, полный бессильной ярости, эхом разнесся по кабинету.

Капитан тяжело рухнул в кресло. Сердце бешено колотилось, в груди и горле стоял ком, от горечи и стыда сводило скулы. Ему срочно нужно было залить этот пожар внутри. Дрожащими руками он открыл сейф, достал оттуда заветную «нольседьмую» бутылку водки импортной «Смирнофф», припасенную для торжественного случая – получения майорских погон, так ожидаемых ко дню 10 ноября.

Андрей Николаевич открутил крышку и, жадно давясь, припал к горлышку. Едкая жидкость лилась ему в рот, проливаясь на уже расстегнутую форменную рубаху и темно-серый китель. Он не обращал внимания. Он пил, пытаясь утопить в алкоголе свое унижение.

В это время мимо его кабинета, направляясь в туалет, шла дежурная, старший сержант Вера, на ее щеке алел синяк, вспухший после удара начальника. Дверь была приоткрыта. Она остановилась и с отвращением посмотрела на эту жалкую картину: красное, опухшее от злости и выпивки лицо начальника, мокрая рубаха и изгаженный китель, разбитый телефон.

Мысленно она ненавидела всех. Ненавидела Кольку, от которого всегда несло перегаром и потом. Ненавидела омоновцев, которые сегодня грубо швырнули ее на пол, и теперь ее единственная форменная юбка и рубаха были в грязи. Ненавидела всю эту систему МВД, в которой она была никем. Ненавидела своего бывшего – Данилку-опера, обещавшего пристроить наивную молодую дуру на тепленькое местечко, и запихнувшего ее в дежурную часть ЛОВД в подчинение к этому идиоту. И больше всех в этот момент она ненавидела самого Стецуру.

«Чтоб ты подавился, гондон», – с холодной злобой подумала она и, дернув плечом, пошла дальше, оставив начальника тонуть в его собственном позоре.

Старший сержант Вера не была ни ведьмой, ни ясновидящей, она была обычной двадцатишестилетней девкой из маленькой деревни, пошедшей работать в милицию на закате советской власти, но если бы она увидела то, что произошло спустя мгновение, ее уверенность в силе собственных мыслей бы очень окрепла. Будто повинуясь ее незримой воле, капитан при глотке водки, сделал резкий вдох, и едва не захлебнувшись, громко закашлялся, содержимое его ротовой полости вырвалось на форму, он согнулся от раздирающего его лёгкие кашля, жадно хватая воздух, изо рта потянулись тугие слюни, а из ноздрей полились сопли, пачкая из без того изувеченную форму. Едва не задохнувшись, Стецура поставил бутылку на стол и, съехав по стене на пол, трясущимися руками достал из кармана кителя помятую пачку “Родопи”. Сигарета выскальзывала из пальцев. Он закурил, глубоко затягиваясь, и закрыл глаза. По его щекам из-под сомкнутых век медленно поползли слезы бессильной ярости, смешиваясь с соплями и слюной. Он был разбит. Уничтожен. Ещё никогда в жизни он не чувствовал себя хуже, чем сейчас. И он понимал, что ничего с этим он поделать не сможет, придется встать, отряхнуться, и идти дальше, и от этого понимания становилось ещё горше.