Читать книгу Красный ЛМ - - Страница 6

5.1. Микроб в кабинете директора

Белая «восьмёрка» Лёхи-Лысого прилипла к заезжающему на территорию завода ГАЗону, как репей к штанам. Дежурная у ворот – сухонькая старушка из ВОХРа в видавшем виды кителе, синей берётке и с повязкой «Охрана» на рукаве – по привычке нажала на кнопку, даже не глядя: свой ГАЗон, номер известный, шофер знакомый – Пашка с ремонтно-механического. Воротина со скрежетом поползла в сторону.

Лёха юркнул следом, прижавшись к кузову, словно встраиваясь ему в тень. Колёса «восьмёрки» чавкнули по выбоине, машина проскочила буквально впритирку. Старушка только машинально махнула полосатой палкой вслед ГАЗону, а белый силуэт коротко мигнул ей фарами и уже нырнул во двор.

– Эй! – вырвалось у неё, когда до неё дошло, что за машиной проскочила ещё одна. Но рот уже поздно открылся – легковушки и след простыл. Она поёжилась, поправила китель и перекрестилась украдкой: «Вот чёрт… Опять эти частники шастают. Разберутся там без меня…»

Лёха, поймав себя на том, что у него в груди сладко заныла знакомая нотка адреналина, самодовольно осклабился.

У стены административного здания он резко дёрнул ручник, «восьмёрка» стихла. В салоне, развалившись, курили двое его «шестёрок» – совсем молодые деревенские пацаны, даже в армии не служившие, но уже прошедшие несколько разборок, ребята толковые, исполнительные – но глупые. Из магнитолы орал на всю округу "Комиссар", со своей агрессивной тоской. Лёха выдернул ключ из замка, хлопнул дверью так, что во дворе глухо отозвалось.

– Сидите тут, братва, – бросил он через плечо, поправляя кожанку и разглаживая ладонью яркий костюм. – Ща я этого старпера на колени поставлю – и к Виталику поедем. А потом – на блядки.

Пацаны хохотнули, один что‑то пошло присвистнул, другой, с сигаретой в зубах, уважительно посмотрел на Лысого:

– Давай, Лёх, нагни этого совка конкретно.

– Учитесь, салаги, как взрослые дяди дела решают, – бросил тот, даже не оборачиваясь, и пошёл к крыльцу, широко, по‑пацански расставляя ноги, будто это уже его территория.

Кабинет директора завода «Большевик» Виктора Александровича Левченко был немым укором всему, что творилось за его стенами. Здесь время, казалось, застыло где-то в конце семидесятых. Пахло старым деревом, бумагами и строгим порядком. На стене, как и тридцать лет назад, висел портрет Ленина, а массивный стол директора был завален не отчетами о прибыли, а чертежами и планами реконструкции законсервированных цехов. С бурными темпами научно-технического прогресса, львиная доля продукции завода стала невостребована или неконкурентоспособна – что-то использовало в своей основе радиолампы, что-то пользовалось спросом лишь в советских условиях дефицита и железного занавеса, и претерпело сокрушительное поражение в схватке с импортными аналогами, что-то производилось для космической промышленности, которая сейчас пребывала в состоянии жёсткого затяжного нокаута. В основе своей завод жил лишь за счёт редких заказов на нужды Министерства Обороны да для научно-исследовательских институтов, да и то, все они изготавливались с отсрочкой платежа. Несмотря на все это, директор старался как мог, и главный вопрос, поднимаемый им на каждом совещании со своими замами – это вопрос как выжить в тяжёлых новых условиях, как не разорить дело всей жизни, как не оставить две тысячи человек без работы. Сам Левченко казался сталеваром, сошедшим с плаката сталинских времён – с лицом, высеченным из гранита, волевым подбородком и широкой грудью, смотрел своими пронзительными глазами на вошедшего так, будто тот был браком в очередной партии продукции.

Леха-лысый вошёл без стука, нагло усевшись на стул, он помнил лишь последние слова Виталика: «Договорись с директором». А как договариваться – «брать на понт» и «грузить» было для него единственным известным методом. Главное – результат. Мысленно он уже давно нагнул директора, получил от Виталика гонорар и купил себе “Бэху-пятерку”. Правда, кабинет и сам директор показались ему какими-то слишком монументальными, не такими, как у коммерсов, но Леха тут же отогнал эту мысль – все "терпилы" одинаковые, стоит лишь как следует наехать.

Не дожидаясь приглашения, он тяжело рухнул в кресло для посетителей, развалившись в нем, и закинул ногу на ногу.

– Ну что, директор, – начал он, снисходительно оглядывая кабинет, – дело у нас к тебе серьезное. Говорю как есть.

Левченко молчал, его пальцы с намертво вбитой в кожу металлической пылью медленно постукивали по столу.

– У тебя тут, я гляжу, охрана – дерьмо, – Леха щелкнул пальцами. – Ребята мои, пацаны, могут цивильно крышу навести, чтоб ни одна муха лишняя не пукнула. И все за смешные деньги, по-соседски. Тебе спокойствие, нам – уважение. А там если чё какой шумняк – налоговая, СЭС-Шмэс – мы за тебя мазу потянем, не ссы. Все будет в ёлочку.

Он замолчал, ожидая реакции – страха, подобострастия, готовности к торгу.

Виктор Александрович медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злобы. Там была лишь глубокая, почти физиологическая брезгливость, словно он разглядывал не человека, а странное насекомое, заползшее в его кабинет. Губы его сжались, словно он почувствовал дурной запах.

– Молодой человек, – его голос, низкий и ровный, прозвучал с леденящей спокойной силой. – Я на этом заводе прошел путь от токаря пятого разряда до директора. Я поднимал его из руин и запускал конвейеры, когда таких, как ты, в проекте не было и в помине.

Он сделал небольшую паузу, давая словам врезаться в сознание.

– Мой завод – не базарная лавка, чтобы его «крышевали» какие-то проходимцы. У меня есть ВОХРовская охрана, Устав и собственная совесть. А вам, – он указал пальцем в сторону двери, и жест его был неоспорим, как приказ мастера цеха слесарю, – я настоятельно советую убраться отсюда. Пока я не поднял трубку и не вызвал милицию.

Леха попытался нахмуриться, изобразить на лице грозную маску, собрать в кучу все свои бандитские «понты». Но под этим спокойным, всевидящим взглядом, под тяжелым, давящим гнетом настоящей, не показной силы, его уверенность рассыпалась в прах. Он почувствовал себя не авторитетом, а мальчишкой, которого вот-вот выпорют.

– Да я… мы это… Слышь… – пробормотал он, ошарашенно поднимаясь с кресла. – Короче я предупредил… Ты потом не жалей…

Но угроза прозвучала жалко и неубедительно. Развернувшись, он почти бегом покинул кабинет, стараясь не смотреть директору в глаза.

Через несколько минут входная дверь заводоуправления распахнулась снова. Но вышел из неё не тот Лёха, что заходил.

Он спустился с лестницы не стремительной, размашистой походкой «авторитета», а как‑то скованно, будто вдруг вспомнил, что на ногах у него не модные кроссовки, а чужие кирзачи на пять размеров больше. Лицо, ещё недавно самодовольно ухмыляющееся, сейчас было словно обнулённым – без привычной наглой маски. Телом он двигался быстро, почти бегом – хотелось поскорее оказаться подальше от этого кабинета, от тяжёлого, пронизывающего взгляда директора. Но внутри он шёл словно по густому киселю, каждый шаг отзывался в животе неприятной пустотой.

«Как он на меня посмотрел… Как на говно на ботинке…» – крутилось в голове. «“У меня ВОХР, устав и совесть”… Совесть… Сдохнешь ты с твоей совестью, старый хрен…»

Он дёрнул дверцу «восьмёрки», плюхнулся за руль, какое‑то время просто сидел, впёршись взглядом в облупившуюся серую штукатурку напротив. Пальцы сами нашли пачку сигарет, он машинально воткнул одну в рот, но зажигалку так и не щёлкнул.

Сбоку его подручный нетерпеливо шевельнулся:

– Ну чё, Лёх? – высунулся вперёд один из пацанов, заглядывая ему в лицо. – Удалось этого старпера на колени поставить, а?

Лёха медленно повернул к нему голову. Взгляд был мутный, тяжёлый, без привычного огонька. Губы дёрнулись в усмешке – кривой, злой.

– Ебало завали, – коротко бросил он, и в этих трёх словах было столько усталой ярости, что пацан мгновенно втянулся назад, прижимаясь к двери.

Лысый провернул ключ в замке, мотор взревел резковато, с перебором – он на секунду сорвал сцепление, будто хотел выместить на старом моторе то, что не смог сделать с директором. Машина дёрнулась, рванула с места и, подпрыгивая на ямах заводского двора, покатилась к воротам.

У будки вахты бабка‑ВОХРовка тревожно следила за белой «восьмёркой», как за чужим псом, забежавшим во двор и теперь удирающим от пинка. Она сжала палку, но только осуждающе помотала головой: «Молодёжь пошла… бесстыжие…»

Лёха, не глядя ни на неё, ни на ворота, выскочил за территорию и, уже на шоссе, вжал педаль в пол. Нужно было срочно к Виталику. Сообщить о провале. И как‑то объяснить, почему его «понты» разбились о каменную стену чужой уверенности.

А в кабинете директора «Большевика» тишину снова заполнили лишь тиканье настенных часов и шорох бумаг.

Виктор Александрович Левченко ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дверную ручку, которая только что дёрнулась и закрылась за спиной этого самоуверенного мальчишки. В воздухе всё ещё витал лёгкий след дезодоранта и сигаретного дыма. Он медленно перевёл взгляд на портрет Ленина на стене, затем – на чертежи восстановленных цехов, разложенные на столе.

«Раньше всё было ясно, – подумал он, не отрывая взгляда от бумаги. – Зазвонил телефон – вызвал наряд. Пришли бы ребята в форме, спросили документы, отвели куда надо. Было понятно: вот есть завод, вот – милиция, вот – жулики по подвалам. И у каждого своя роль.»

Он устало провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами морщины, тянувшиеся от глаз к вискам, как мелкие трещины по старому металлу.

«А сейчас кто кому звонит? Кому верить? Этот наглый выскочка приезжает на машине, как на работу, и никто из охраны даже глазом не моргает. Завтра он же будет "решать вопросы" с теми, кто должен нас защищать… Или уже решает. Позвони я сейчас в милицию – кто первым приедет? Тот, кто его сюда послал? Или тот, кто скажет: “Вы что, Виктор Александрович, с ума сошли, это ж уважаемые люди, предприниматели…”»

Он вспомнил тяжёлый, наглый взгляд Лысого и то, как легко тот проскочил через их охрану на территорию завода, будто в свою квартиру заходил.

«Этот наезд – не последний, – с холодной ясностью отметил Левченко. – Сегодня прислали юнца пощупать почву, потрындеть про крышу. Завтра приедет постарше. Послезавтра – кто‑нибудь совсем другой, в костюме и с корочкой. И разговоры уже будут совсем не про “по‑соседски”. Будут давить, крутить, пугать заказами, проверками, людьми. Будут ломать, пока не согнёшься. Или не сломают до конца.»

Он тяжело вздохнул, посмотрел в окно на серый заводской двор, где рабочие в замызганных робах торопливо переходили от корпуса к корпусу, и сжал кулак так, что побелели костяшки: «Пока я тут – они просто так не зайдут. Но сколько у меня ещё сил? И сколько у завода запаса прочности в этом своре?»

С этими мыслями он нажал кнопку домофона.

– Тётя Нина, зайдите, пожалуйста. И принесите тряпку с хлоркой. Нужно продезинфицировать пол. Был тут у меня один… микроб.

Он произнёс последнее слово спокойно, почти буднично – как диагноз. Но внутри уже знал: микробы не уходят после одной протирки. Они возвращаются. И очень скоро придётся решать, чем и как их травить – и кого в этом мире ещё можно позвать на помощь.

5.2. Глоток свежего воздуха

Аделина пересчитывала выручку, когда к ее палатке подошел Джафар. Он был в добротном спортивном костюме, синем с голубыми и белыми полосами, в белых кроссовках и своей шикарной кожанке. «Видимо, те уродские брюки, в которых я его видела впервые, были его парадными, а эти спортивки… “Костюм сгущёнки” – его рабочая форма, – с едкой усмешкой подумала она. – С чувством вкуса у парня явно очень большая беда».

– Аделина Маратовна, добрый вечер. По поводу договоренности, я за деньгами – скромно начал он, но уже не так зажато, как в первый раз. В его глазах читалась заинтересованность, выходящая за рамки деловых переговоров.

Она натянула улыбку, включив режим «приветливой коммерсантки».

– Давайте внутри, Григорий. Там спокойнее.

Они зашли за прилавок. Она предложила ему кофе, он не отказался, хотя ненавидел это терпкое горькое пойло, отдавая предпочтение чаю. Она заметила, как он смотрит на нее – оценивающе, но без похабности. Ей это было на руку. Джафар, скривив лицо, хлебал кофе, стесняясь спросить сахар, и лишь после того, как Аделина насыпала в свою кружку, он без церемоний положил себе сразу четыре ложки. Заметив, что она обратила на это внимание, он решил отшутиться:

– Анекдот знаете про еврея? Спрашивают у него: “Мойша, а сколько ты сахару себе в чай кладешь?” Тот и отвечает: “Дома – одну ложечку, а в гостях – пять”.

Аделина изобразила смешок – этот анекдот она слышала ещё в детстве, Джафар заметив ее реакцию вдруг заржал, но в его глазах была заметна радость иного характера – радость от того, что удалось слегка растопить лёд. Он решил продолжить:

– А ещё про сахар знаете? Едет Горбачев по Москве, видит – очередь у ликероводочного магазина. Он выходит из своей “Чайки” и начинает их отчитывать: “Граждане, тунеядцы, алкоголики! Вам не стыдно?! Коммунисты среди вас есть?” Ему из толпы кричат “Есть”, Горбачев такой “Гнать надо!”. И очередь грустно ему: “Гнали бы, да сахару нет”.

Аделину заметно стали утомлять эти бородатые анекдоты, и она решила перевести тему.

– Знаете, Григорий, а псевдоним у вас очень интересный. Джафар. Для русского парня – нехарактерно.

– Это из мультика, – улыбнулся он, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то детское. – Про Аладдина. Там такой злой визирь был. Я его на новогодних в видеосалоне смотрел два раза.

«Мультик?! – внутренне ахнула Аделина. – Грозный рэкетир взял себе погоняло из диснеевского мультфильма? Это либо гениальная конспирация, либо полная клиническая неадекватность».

Они заговорили о кино, о музыке. Когда из соседней палатки запела Сандра, он непроизвольно притопал в такт – наивный жест, выдававший его возраст и любовь к дискотекам:

– О, а это я уважаю! – оживился Джафар, щёлкнув пальцами. – На дискачах всегда только под такое зажигал, Сандра, СиСи Кейч, Модерн Токинг… Ну наша музыка тоже неплохая, мне из наших, например, “Мираж” нравится, Журавлева тоже ниче так, “Кино” супер, Цой – вообще красавчик.

«Что-то отстал он от жизни,”Модерн Токинг” и “Мираж” уже сто лет не на пике. Цоя после его смерти тоже только на сельских дискотеках включают. Он из деревни, что ли? Не похож на деревенского…», – мысленно конспектировала Аделина, глядя на него профессиональным, сканирующим взглядом.

Он в свою очередь смотрел на нее и думал, что она до боли похожа на Наташу Королеву – та же миловидная внешность, ямочки на пухлых щеках, голубые глаза, слегка манерно вздёрнутый курносый нос, длинные и темные вьющиеся волосы. Но в манере держаться, в умении вести диалог сквозила недюжинная эрудиция и сила. С ней было интересно. После тюрьмы, после тупых пропитых рож его одноразовых московских подруг и надоевших за эту неполную неделю разговоров братвы о бабле и нравоучений Карима о понятиях, эта женщина казалась глотком свежего воздуха.

Аделина, тем временем, плавно перевела разговор в нужное русло.

– А я вас раньше не видела на рынке. Вы не местный? Недавно приехали?

– Из Москвы, – с гордостью выпалил Гриша. – Пять дней как обосновался.

«Установлено. Прибыл из Москвы несколько дней назад. Совпадает со временем появления в городе объекта "наследник". Но почему тогда у него такие странные манеры? Москвичи всегда впереди всех в моде, а этот будто застрял ещё в Перестройке. Анекдоты про Горбачева, “Модерн Токинг”… Интересно… В тюрьме сидел, наверное, недавно вышел…», – мысленно поставила галочку Аделина.

– Ой, а тут недавно на вокзале кипиш был, – с наигранным любопытством сказала она, широко раскрыв глаза. – Говорят, какой-то псих с милицией перестрелку устроил, прям как в кино! Вы не видели?

Гриша рассмеялся, довольный, что может пофарсить перед красивой женщиной.

– Так это же я и был причиной этого шума! – признался он, и в его голосе звучала неподдельная гордость, пополам с лёгкой нотой смущения. – Никакой стрельбы правда не было, честное слово! Тупые вокзальные менты по ошибке меня за кого-то приняли, пустяки. Отпустили, ещё и извинялись на последок. Всегда удивлялся, как люди из мухи слона раздувают.

«Признался. Подтверждает участие в инциденте на вокзале. Отношение к правоохранительным органам: негативное. Характер: склонен к браваде», – мысленно заполняла она досье. Папка с личным делом «Григория-Джафара» в ее голове была почти готова.

И тут он, сделав паузу, посмотрел на нее, и с внезапной детской настойчивостью задал вопрос, который вверг ее в ступор.

– Аделина, а какие у вас планы на вечер? Не желаете ли культурно провести время в компании интеллигентного мужчины?

У нее внутри все оборвалось и сжалось в ледяной ком. Этого она боялась больше всего. Этот взгляд, полный неподдельного интереса, был хуже любой угрозы. «Это он-то интеллигент? – пронеслось в голове у Аделии. – Он свою рожу протокольную в зеркало когда последний раз видел? Нет, он совершенно не тот чмошник, каким казался при знакомстве, крайне самоуверенный и наглый тип».

Приказ полковника был ясен: сблизиться. В деловом ключе. Но не в романтическом. Этого она себе и в самом кошмарном сне представить не могла.

– Я… на этот вечер очень занята, – она почувствовала, как горит лицо, и надеялась, что он примет это за смущение, а не за яростный внутренний протест.

– А завтра? – не сдавался Джафар, глядя на нее с надеждой щенка.

– А послезавтра? – его настойчивость была почти трогательной.

Она поняла, что прямой отказ сейчас может разрушить весь едва налаженный контакт.

– Мне нужно подумать, у меня много хлопот с бизнесом. – сказала она, сделав вид, что смущена.

– Так может я могу вам чем-то помочь? – с надеждой спросил он, заглядывая ей в глаза.

– Спасибо за предложение, Григорий, – она опустила глаза. – Буду знать, если что-то понадобится, то могу к вам обратиться.

Гриша не получил ни подтверждения, ни отказа, но и это его обрадовало. Он ушел от ее палатки не с пустыми руками, а с чувством окрыленности. Впервые за долгое время он по душам пообщался с красивой, умной женщиной.

Аделина же, проводив его взглядом, мысленно доложила Серегину: «Контакт установлен. Объект пошел на сближение. Начинается оперативная игра». И почему-то внутри у нее стало холодно и пусто, будто она сделала что-то непоправимое.

Спустя пару часов она снова сидела в серой Волге, салон машины был наполнен сгустившимися сумерками и напряженным молчанием. Аделина, устроившись на заднем сиденье, смотрела в запотевшее стекло, за которым тускло мерцали огни Шелгинска. Полковник Серегин, полуобернувшись к ней с водительского места, ждал.

– Первое впечатление было обманчивым, Александр Палыч, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. – Поначалу показался просто наглым выскочкой. Язык за зубами не держит, хвастается, дешевые понты колотит. Признался, между прочим, что это из-за него был тот шум на вокзале, но толком ничего не рассказал. Парень старых привычек, ещё советских. Возможно, отбывал срок в тюрьме и недавно освободился.

Она сделала паузу, подбирая слова. Воздух в машине стал гуще.

– Но… он не так прост. Многого не договаривает. Чувствуется, что за этой напускной бравадой скрывается неплохой аналитический ум. Он не просто хвастается – он проверяет мою реакцию на разные темы, смотрит, что цепляет. Опасная смесь – уличная наглость и какой-то внутренний, холодный расчет. Как у хорошего карточного шулера.

Она замолчала, глядя в боковое окно. Самое трудное было впереди.

– Александр Палыч… – ее голос дрогнул, выдавая напряжение. – Он… он меня на свидание пригласить хочет. Понимаете? Не на деловые переговоры. Людям его сорта женщина только в комплекте с кроватью нужна!

Она выпалила это с таким отвращением, что Серегин невольно бросил на нее быстрый взгляд. Он видел не просто оперативника на задании, а молодую женщину, испуганную и оскорбленную самой ситуацией.

– Успокойся, Катя, – его голос прозвучал удивительно мягко. – Ты не на конкурс красоты вышла, а на ответственное задание. Холодная голова – прежде всего. А что до его намерений… – он усмехнулся, коротко и сухо. – Ты умница. Умнее этого рэкетира в сто раз. Используй это. Улыбнись где надо, подмигни, глазки построй – ты же молодая, красивая женщина, не мне тебя учить, как мужику голову вскружить. Но дистанцию держи. Дай понять, что тебя так просто не склеить.

– В постель к нему я точно не прыгну, – прошептала Аделина, и в ее голосе зазвенела сталь. Она смотрела прямо перед собой, и в темноте салона ее глаза горели холодным огнем. – Ни за что. Лучше умереть.

Серегин помолчал, оценивая ее решимость. Потом его голос прозвучал жёстко и неумолимо, как приговор:

– Прыгнешь. И не раз, – Серегин не глядя достал пачку “Опала”, одним движением выбил сигарету. В его тоне не было ни тени злости – лишь казённый холод командира, привыкшего ломать людей – как врагов, так и своих.

– А надо будет – еще и замуж за него выйдешь. Ты думаешь, я не понимаю? Но ты посмотри на него не как на мужика, а как на улику. Самую ценную и говорящую улику в нашем деле. Твоя задача – ее изъять. Любыми средствами. А чувства… чувства потом, на пенсии вспомнишь.

От этих слов у Аделины перехватило дыхание. Ком в горле встал такой, что, казалось, вот-вот вырвет прямо на затертые сиденья Волги. В ушах зазвенело, отрезая от внешнего мира. Перед глазами на секунду проплыло мужское лицо – не полковника и не Джафара, а другое, любимое, навсегда утраченное. И маленькая кроватка в больничной палате. Она сжала руки так, что ногти впились в ладони.

– Я… я поняла, товарищ полковник, – выдавила она, заставляя свой голос повиноваться. Внешне она была холодна и непроницаема, как мрамор. Но внутри все сгорало от ярости, стыда и лютой, животной ненависти к тому миру, в который ее забросила судьба.

Она мысленно дала себе клятву. Железную и бесповоротную. Она будет играть свою роль. Будет улыбаться, флиртовать, может даже позволит ему держать ее за руку. Но ее душа останется за броней. Эта грань будет защищена ценой ее жизни. А когда придет время, она не просто арестует его. Она его УНИЧТОЖИТ. Так же хладнокровно, как эти твари уничтожили ее жизнь. Ради сына, прикованного к больничной койке. Ради памяти о том, что у нее отняли.

5.3. Патроны для сражения

Встреча с фельдъегерем состоялась в заброшенном складе на окраине Заречья. Воздух был спертым, пахло пылью, застывшим временем и напряжением. Единственным источником света служила тусклая лампочка без абажура, свисавшая с потолка и отбрасывающая длинные, пляшущие тени. В помещении было сыро и холодно, Карим стоял неподвижно, засунув руки в карманы своего кожаного пальто. Его лицо было каменной маской. Рядом, как всегда, молчаливый и незыблемый, стоял Бакинский, его взгляд, казалось, мог просверлить бетонную стену.

В противоположность им, фельдъегерь Стёпа – тощий, вертлявый мужчина лет тридцати с бегающими глазами и суетливыми движениями – не мог ни секунды стоять на месте. Одежда на нем была хоть и заношенная, но чистая и хорошо отлаженная. Он то переминался с ноги на ногу, то потирал руки, то вздрагивал от каждого скрипа.

«Жидкий, как понос, – беззвучно констатировал про себя Карим. – После дела надо будет убрать. Или растрепет где-нибудь в пьяном угаре, или ментам сольется за пачку "Приму". Слабак. Слабаки в нашем деле – мусор, а мусор нужно утилизировать».

– Ну что, Стёпка, рассказывай, – голос Карима прозвучал глухо, разрывая тягучую тишину. – Ты там все продумал?

– Да-да, Мужики! Все как по маслу! – затараторил Семен, потирая руки. – Через неделю будет моя смена, мы на спефургоне ГАЗ-53 едем в Щёлковский аффинажный завод за ценным грузом, везём его на переплавку на комбинат во Владимирской области. Маршрут —до Шелгинска по Ярославке, потом – по бетонке. Я в кабине с водилой, у нас по пистолету, в будке двое конвойных с одним автоматом на двоих. Кроме меня все молодые салаги, только после армии, опыта ноль, стволы увидят – сразу в штаны наложат.

Он начал сыпать деталями: номера машин, нормы радиообмена, расписание, какое оружие в салоне. Карим слушал, кивая через раз. Его аналитический ум выхватывал суть, отсекая шелуху нервной болтовни.

«Если весь конвой состоит из таких же идиотов в ментовской форме, то дело шито-крыто», – подумал он с ледяным презрением. План и впрямь был простым и дерзким. Удар на безлюдном участке дороги, нейтрализация Степана, захват груза и мгновенное исчезновение.

Но что-то изменилось. Та самая операция, которая еще месяц назад в роскошном зале "Самарканда" виделась ему билетом в спокойную жизнь, теперь потеряла свой блеск последней надежды. Тогда, в Москве, он думал о пенсии, о теплом море, о том, чтобы оставить позади всю эту грязь.

Теперь все было иначе. Позади остался не просто Шелгинск, а Виталик Хохол. А оставлять за спиной такого голодного и умного волка, да еще с обидой, было верной смертью. Уйти на покой, зная, что Виталик остался у руля? Это было все равно, что оставить в доме голодную крысу с бешенством. Она обязательно вернется и перегрызет всем глотки, пока они спят.

«Нет, – мысленно провел черту Карим. – Сначала Хохол. Сначала нужно выиграть эту войну, раздавить его, убедиться, что от него не осталось и мокрого места. А уж потом… потом можно будет подумать и о покое. Главное сейчас – выжить. А для войны нужны ресурсы. Этот золотой груз – не билет в рай, а патроны для предстоящей битвы».

– Хорошо, – резко оборвал он поток сознания фельдъегеря. – Брать вас будем в сорока километрах от Шелгинска, на съезде с бетонки, в соседней области, – Карим обвел ручкой проселочную дорогу на разложенной карте, – Меньше ментовского внимания привлечет к нам. Перекроем вам проезд легковой машиной с открытым капотом, якобы сломались, ты выходишь из кабины, орёшь на нас, получаешь пулю в ляжку – больно, но легко – и сразу падаешь, понял? Мы делаем дело, стараемся по-тихому, но уж не обессудь, если твои салаги за стволы схватятся – придется пошуметь маленько. Дальше мы забираем груз и валим. Мусорам на допросе скажешь, что ничего не помнишь от болевого шока, они мозги поебут, и отстанут.

– Понял! – Стёпа жадно кивнул, в его глазах читался не только страх, но и жадность. – Спасибо, мужики! А то моя ремонт затеяла, зарплата копейки, вы меня очень выручаете…

Карим молча кивнул Бакинскому. Тот всучил Стёпе конверт. Когда парень, кланяясь, исчез в темноте, Карим остался вдвоем со своим помощником. Они переглянулись. Элман смотрел в спину ушедшему тем же пустым взглядом, каким смотрел на мишень в тире. Он все понял без слов. Они оба мысленно поставил на фельдъегере крест. Этот человек был расходным материалом. Как и многое в этой жизни. Выжить. Пережить Виталика. Все остальное было второстепенно.

Немного спустя, Карим, развалясь на заднем сиденье Мерседеса, смотрел в ночные огни Шелгинска. Бакинский, включив радио, с довольной миной управлял автомобилем, в салоне тихо запел Сергей Наговицын. Предстояло обсудить важные детали.

– Ну что, Элман? – Карим первым нарушил тишину, не поворачивая головы. – Как думаешь, дело стоящее?

– Дело как дело, – угрюмо бросил Бакинский. – Золото есть золото. Риск большой, но если этот слюнтяй не врет – навар будет некислый.

– Команду нужно собрать. Надежных. Тихих. – Карим сделал затяжку, выпустил дым кольцом.

– Михундея бери, Шеф. Честно говорю.– Бакинский наконец повернул голову, его темные глаза метнули быстрый взгляд в зеркало заднего вида. – Спокойный, как танк. Сказал «стоять» – будет стоять до последнего. В Афгане не зря служил, дисциплину уважает.

– Михундей – да. Исполнитель. Не подведет. Диклофос…

– Нет-нет-нет – тут же, резко и категорично, парировал Бакинский. – Диклофос слишком нервный. Как почует опасность – палить начнет сразу, всех нас в могилу сведет. Ему только силовые наскоки, без тонкости.

Карим усмехнулся: – Зря ты на него так. Парень дело свое знает. Но для тихой операции… Согласен, – кивнул Карим. – Значит, Михундей. И еще один человек нужен. Молодой. Чтобы кровь увидел.

В салоне повисла напряженная пауза. Бакинский понял, кого имеет в виду Карим.

– Джафар? – его голос прозвучал скептически. – Он же щенок еще. Золото – не то дело, где можно учиться на ошибках. Одна ошибка – и все, конец.

– Щенок, – усмехнулся Карим. – Но зубы уже острые. Его нужно в дело вводить, Элман. Не вечно же ему по коммерсам да на рынке работать. Авторитет нужно зарабатывать делом.

– Делом – да. Но не таким. Слишком опасно. – Бакинский хмуро смотрел перед собой, обдумывая. В его памяти всплыла недавняя сцена: как они вдвоем с этим самым «сырым пацаном» похитили и вывезли на трассу начальника линейного отдела Стецуру. Джафар тогда не струсил. Действовал жестко, но без лишней жестокости. И главное – без фанатизма. Стецура после той «беседы» стал шелковым.

– Пацан… не опытный, – снова заговорил Бакинский, но тон его смягчился. – Но надежды подает. Не сдрейфил в ЧИФе, рынок держит наравне с бывалыми бригадирами. В глаза смотрит, не отводит. Пусть поучится.

– Вот именно, – подхватил Карим. – Пусть поучится. Его батя тоже с чего-то начинал. В молодом Ваньке горел неиссякаемый огонь, с возрастом превратившийся в глубокую мудрость. Я в этом пацане тот же запал вижу. Только направлять его нужно.

Бакинский молча кивнул. Для него это была высшая степень согласия.

– Ладно. Берем Джафара. – Он посмотрел на Карима в зеркало. – Но если подведет – разговор будет короткий.

– Со мной, – коротко и ясно ответил Карим. В его голосе звучала ответственность за своего протеже. – Значит, решено. Готовим операцию. Михундей, Джафар и мы.

Мерседес тронулся с места, растворяясь в ночи. План был запущен. И в этом плане у Джафара появился шанс не просто казаться, а стать настоящим авторитетом. Ценой, которую он мог заплатить за этот шанс, была его жизнь.

5.4. Культурная программа

Джафар уже садился в свою Волгу, когда к водительской двери подошёл Диклофос, и самолично открыв ее, с улыбкой заговорил:

– Слышь братан, ты ща куда путь держишь? Домой? Да ну его нахуй, потом дома посидим, погнали лучше с нами на "культурную экскурсию". Сам все увидишь, тебе понравится, отвечаю.

Джафар изнывая от любопытства сел в малиновую девятку, где его уже ожидали Михундей и ещё не знакомый ему Паша-фартовый, поздоровавшись с последним за руку он услышал:

-Паша, погоняло Фартовый, потому что мне всегда фартит.

Михундей на переднем сиденьи заржал:

-А я думал ты Пашок, потому что портишь запашок!

Фартовый насупился и принялся рассказывать, как выиграл в карты машину у какого-то "залетного чибиса" в казино Бахи.

-В этом мегаполисе есть Казино? – Джафар нажал на последнее слово, разглядывая замызганный пейзаж проплывающего мимо окна девятки города.

-О-о-о, братуха, голова два уха, если ты не был у Бахи – ты не видел Шелгинска! – затянул с переднего сиденья Михундей Представления о том, каким должно быть казино, Григорий черпал из американских фильмов, и реальность, в виде игорного дома Бахи, расположенного в здании бывшей библиотеки, сильно отличалась от увиденного на экране телевизора, но очень старалась на это походить. В помещении царил полумрак, стояло несколько столов для игры в карты и пара игровых автоматов, в углу барная стойка, явно своим видом дававшая понять, что была украдена из какого-то пляжного кафе, с настоящим барменом в белой рубахе и галстуке бабочке, в центре помещения стояла гордость хозяина – настоящая рулетка, купленная им в Финляндии. Сам владелец казино представлял из себя шустрого пронырливого таджика низкого роста, с колючими маленькими глазками и посиневшим от каждодневного бритья лицом, на вид ему было около пятидесяти лет, и небольшое брюшко лишь придавало солидности, а сияющая улыбка золотых зубов – авторитета. "У меня золотых зубов больше, чем у кого-либо в этом городе!" – любил всегда хвастаться он. Воздух в подпольном казино был густым и сладковатым от смеси дорогого табака, дорогих духов и всеобщего азартного напряжения. Баха, вернувшийся из Питера с новыми, еще более изощренными приемами шулерства, лично встретил самых дорогих гостей, угодливо здороваясь с ними обеими руками.

– Джафар, знакомься, это наш золотой фонд, – вполголоса сказал Диклофос, обводя зал хищным взглядом. Он указал на невысокого, одутловатого мужчину с внешностью замученного учителя математики, который с умным видом разглядывал карты. – Вот это – замрайпрокурора, прикинь. Любит по-маленькому рискнуть.

Палец переместился в сторону дамы в кричаще-розовом жакете, с азартом ставившей фишки на красное.

– А это вообще из мэрии баба, за распределение квартир льготникам отвечает. Видишь, как щедро ставит? Знаешь, на чьи деньги?

Пока Паша-фартовый, чье погоняло сегодня ему явно не помогало, с азартным блеском в глазах проигрывал одну купюру за одной в "двадцать одно", Диклофос же водил Джафара по залу, как экскурсовод по зоопарку коррупции.

Джафар кивал, стараясь сохранить на лице маску безразличия, но внутри его охватывало странное чувство. Это не была эйфория власти. Скорее, тяжелое, давящее осознание того, что весь этот город – одна большая, гниющая изнутри помойка. И он теперь – часть этой помойки. В голове пронеслись тяжёлые мысли: «И ради этого я давал тогда Присягу? Чтоб вот эти мрази с прокурорскими ксивами, могли втихаря поиграть в карты с бандитами? Эх, курсант Ракитин… Каким же ты был глупым и наивным ребенком! "Клянусь, не щадя своих сил, а в случае необходимости и самой жизни, при охране советского общественного и государственного строя" А где сейчас этот советский строй?! Как же далеко ты сейчас от этого зала, Гриша. Или уже нет? Ты ведь здесь, среди них». Его взгляд скользнул по залу и наткнулся на спокойного, хорошо одетого мужчину, который одиноко пил коньяк у бара и наблюдал за всем происходящим с легкой, почти незаметной улыбкой. Этим мужчиной был начальник уголовного розыска, майор Тамахин.

«Так вот ты какой, наследник Дяди Вани», – мысли Тамахина текли плавно и расчетливо. «Молод, амбициозен, глаза горят. Но видна неуверенность, пытаешься казаться своим. Любопытно… Очень любопытно».

Спустя час Паша-фартовый, спустив последнюю долларовую банкноту, сделал вид, что идет в туалет, а сам проскользнул через черный ход в сырой подвал. В углу, в тени, его уже ждал Тамахин.

– Ну что, Павлуша, какие новости? – спросил майор без предисловий, его голос был ровным и негромким.

– Да проебал все, до копейки! – грустно выдохнул Паша, потирая переносицу. – Не идёт карта сегодня, Анатолий Гаврилыч!

– Да срать мне твои карты. Говори по делу. Что нового у вашего «королевства»?

Паша, понизив голос до шепота, начал сыпать информацией:

– Да все по-старому, товарищ майор, – Паша, не попадая фильтром в губы, закурил "Палл-Малл". – Карим с Виталиком чуть ли не в открытую рычат друг на друга. Джафара этого… все на руках носят, но Карим за ним как нянька. Сегодня вот привезли его сюда, «культуру» показывать.

-Подробнее про наследничка давай.

-Да ничего особенного – Фартовый быстро и без эмоций выложил всю известную ему информацию: наезд Джафара на офис ЧИФа, его совместная с Михундеем и Диклофосом работа на рынке, появление личной «Волги». Тамахин кивал, впитывая каждое слово.

-Молодец. Держи, на мороженое, – Тамахин сунул ему в карман свернутую купюру. – И помни, фартовый – твой «фарт» закончился в ту ночь. Теперь твой главный интерес – делать так, чтоб я не потерял к тебе интерес.

Паша молча докурил, и швырнул бычок на пол нервно раздавив его кроссовком. У него были очень веские причины информировать уголовный розыск, и появились они год назад.

Воздух в номере гостиницы «Шелга» был густым и сладким, царил интимный полумрак, горела лишь прикроватная лампа. Паша-фартовый, разгоряченный и довольный, лежал на помятой простыне, докуривая «Мальборо». Рядом, притворно стыдливая, куталась в простыню юная брюнетка с большими наивными глазами, студентка железнодорожного техникума с которой он «случайно» познакомился пару часов назад на дискотеке, потанцевал, выпил, и пригласил продолжить общение в номере гостиницы. Все шло как по маслу, и Паша даже не заметил, как в номере зажёгся свет, и на пороге появились два милиционера с погонами майора и капитана на форме. Паша их не знал, но они очень хорошо знали Сапрыкина Павла Алексеевича 1970 года рождения, бригадира по кличке “Паша-фартовый” из ОПГ Дяди Вани. Перед ним были начальник УГРО Тамахин и его правая рука, старший опер Макеев. У обоих на лицах были каменные, служебные маски

Прежде чем Паша успел что-то сообразить, девушка с пронзительным воплем сорвалась с кровати, прикрываясь простыней, и бросилась к Тамахину:

– Дядя, помогите! Он меня!.. Он меня изнасиловал! – залилась она слезами, с истинно актерским отчаянием хватая майора за рукав. – Напоил меня, затащил сюда силой! Боже мой, я же девственница была! Кто же меня теперь замуж возьмет в моей деревне-то, дядь?!

– Щас во всем разберемся, гражданка девушка. Напишете заявление об изнасиловании, поедем на экспертизу. – по-казенному сухо ответил тот.

Паша остолбенел. Его мозг отказывался верить в этот абсурд:

– Чё ты несёшь, мусорня?! – вырвалось у него. – Какая нахуй сила?! Она сама на меня всю ночь вешалась, марамойка ебаная! Мы всё по согласию! Да вы хоть знаете под кем я двигаюсь?!

– Под дядей Ваней. Прикинь, как он удивится, когда узнает, что у него работает насильник малолеток? – с лёгкой иронией в голосе ответил Тамахин.

Макей, не говоря ни слова, подошёл к кровати, и коротким, жёстким движением с одного удара разбил Паше, и так уже не раз сломанный, нос. Фартовый со стоном схватился за лицо, сквозь его пальцы сочилась кровь и выступившие от шока и ярости слезы.

Тамахин тем временем с деланным сочувствием успокаивал «потерпевшую»

– Всё, милая, всё, успокойся. Мы во всем разберемся. Иди в ванную, приведи себя в порядок.

Когда дверь в ванную закрылась, в комнате воцарилась зловещая тишина. Тамахин, взяв из лежавшей на полу сумочки "жертвы насилия" ее паспорт, подошел к Паше, который, согнувшись, сидел на кровати, и сел рядом:

– Ну что, фартовый, – голос майора был спокоен и методичен, как у хирурга перед операцией. – Кончился твой фарт. Понравилась дискотека? Статья 117-я, часть четвертая. Изнасилование несовершеннолетней. Особо тяжкое преступление. Лет на восемь, не меньше. Девочке 16 лет всего, ебун ты косорылый. – с этими словами он презрительно щёлкнул Фартового паспортом по лысине.

Паша попытался что-то возразить, но собеседник остановил его жестом

– Ты только вдумайся, – продолжил он, понизив голос. – Восемь лет. На лагере. А там, знаешь, как относятся к таким, как ты? К тем, кто девочек маленьких насилует?

Макей, стоявший у двери, мрачно усмехнулся:

– Представляешь, что с тобой в камере сделают? – его голос был грубым и давящим. – Тебя же зэки даже слушать не будут. Сразу в петухи. Первую ночь не переживешь. Будешь мыть парашу и раздвигать ноги для всех, кто захочет. И Карим тебе не поможет, наоборот – он первый тебя отпетушит, за то, что ты опозорил его имя. И Дядя Ваня ему скажет – “Молодец, Карим! Так их и надо, беспредельщиков!”.

Паша почувствовал, как по его спине заструился ледяной пот. Он был бандитом, но тюрьму знал лишь понаслышке. Эти картины, нарисованные двумя ментами, были настолько живыми и отвратительными, что у него свело желудок. Он почувствовал себя самым последним отбросом, бесправным и униженным

– У тебя есть выбор, – вернулся к нему Тамахин. Его взгляд был тяжелым и пронзительным. – Или долгий срок, позор и та судьба, которую тебе так красочно описал товарищ капитан. Или… тихое, аккуратное сотрудничество с нами. Никто, никогда и ничего не узнает. Будешь жить как жил. Только иногда… будешь нам кое-что рассказывать.

В тот момент в голове Фартового не было места для размышлений о чести, верности или понятиях. Был лишь животный, всепоглощающий страх. Страх перед тюрьмой, перед болью, перед унижением.

Он поднял голову и посмотрел на майора. В его глазах читалась полная капитуляция

– Я… я согласен, – просипел он

Тамахин улыбнулся своей обаятельной, холодной улыбкой хищника:

– Умный парень. Правильный выбор.

С этого дня Паша-фартовый, везунчик и душа компании, стал Павлушей. И предавать, как выяснилось, было не сложно. Страх оказался сильнее любых принципов.

Паша, сжавшись, выскользнул обратно в шум казино, оставив Тамахина в одиночестве додумывать свой ход. Теперь у него был свой человек рядом с Джафаром. И игра входила в новую, еще более опасную фазу.

5.5. По бабам

Григорий не был азартным человеком, он никогда не понимал людей, спускавших за игрой в карты целые состояния, и пара проигрышей подряд всегда заставляла его бросить карты, и наблюдать за игрой со стороны. Так было и в этот раз, сначала он подсел за столик, где играли в "двадцать одно", ему шла карта, и он даже выиграл двести тысяч рублей, но потом ставки выросли, он получил два "перебора", и проиграв все выигранное, решил, что пришла пора остановиться. В рулетку он не играл, потому что не знал правил, а признаться в этом не мог, боясь почувствовать свою неполноценность – как это, он пришел в казино, все всё знают, и один он стоит разинув рот, как колхозник у Мавзолея. Спустя пару часов, испытав несколько попыток победить игровые автоматы, и проиграв ещё полтинник, он сел за барную стойку, потягивая дешёвый отечественный коньяк, выдаваемый предприимчивым Бахой за изысканный французский "Мартель", хотя Григорий и не мог уличить эту подмену, банального не зная вкуса элитного алкоголя. Он не любил коньяк, с его долгими ароматными нотками послевкусий и поэтапным, пряно обволакивающим эффектом опьянения, отдавая предпочтение обыкновенной русской водке – ее вкус был честным, а градус- настоящим. Но находясь в кругу элиты Шелгинска он счёл неуместным заказывать у бармена в дурацком галстуке-бабочке "Столичную", боясь осуждения со стороны. Спустя время ему стало откровенно скучно: "И это культурная программа? Да я бы лучше на дискач сходил, хоть музыку нормальную послушал, да потанцевал, а так только деньги зря просрал" В этот момент, видимо, почувствовав его уныние, к нему подошёл изрядно захмелевший Диклофос:

– Опача, братуха! Чё сидим скучаем?! Прикинь, как я только что шестерку Погосяна на рулетке натянул! Пол-ляма деревянных! Он аж кислое рыло скорчил и ушел! Полюбасику к Гарику своему за баблом щас поедет! Будет знать, сынок ебаный, как с ровными пацанами играть!

– Не прёт меня бабки просирать, братан. – многозначительно посмотрев на янтарного цвета жидкость в своей рюмке, ответил Джафар.

– Да лавандосы это чё, это брызги! Сегодня нет, а завтра есть! – Диклофос не унимался, чувствуя эйфорию от выигрыша. – а погнали по бабам?! Ща к Ирке резаной залетим, у нее говорят девчонки новые какие-то появились! Высший сорт, первый класс, все по ГОСТу!

– А это ещё что за дом терпимости? – В голосе Джафара скользнула нотка заинтересованности. В самом деле, думал он, не помешало бы расслабиться в женских объятиях. В голове Джафара тут же всплыла Аделина. Чистая, почти неземная. И тут же – осознание, что отказ будет воспринят как слабость. «Пацан должен». Значит, надо идти. Разведка боем, не более того.

– О-о-о, братуха, кто у Ирки не бывал, тот Шелгинска не видал! Ща поедем все вместе! Эээ, пацаны! – Диклофос оглушительно громко свистнул на весь зал казино – Братва, идите сюда, тема есть!

Невесть откуда взявшийся Паша первым подошёл к барной стойке, за ним, оторвавшись от общения с какой-то барышней в меховой жилетке, подтянулся Михундей, они с немым вопросом встали рядом, взяв Григория в полукольцо.

– Братва, а поехали к Ирке?! Чё в самом деле тут хуйней страдать да лавандосы просирать, давайте с пользой их потратим! – Диклофос был явно перевозбужден, он не задумываясь взял Гришину рюмку и осушил ее одним глотком. – Вон, Иваныч тоже говорит, что не прочь по бабам бы прошвырнуться! Так же, Иваныч?

До Гриши не сразу дошло, что обращаются к нему, последний раз его так называли в тюрьме. Лишь спустя некоторое время, ощутив на себе вопросительные взгляды, исходящие из короткостриженных голов его братанов, он утвердительно кивнул.

– Базара нет, родной, мы за любой кипиш кроме голодовки! – заржал Михундей, хлопнув Григория по плечу. – Погнали по бабам!

Они пьяной походкой вышли из казино, и подходя к машине Диклофоса, начали спорить, кто поведет:

– Тебе даже трезвому давать тачку страшно, вспомни, что ты с аудюхой Аурела сделал?! – Михундей схватился за дверную ручку девятки. – А у меня ни одной аварии на счету, ни одного прокола в правах!

– Да потому что его Ауди это говно, а не тачка! Вот настоящая пацанская тачила! – Диклофос нежно похлопал свою ладу по капоту. – Девятка моя, и за рулём поеду я, базар окончен!

– Братва, вы же уже пьяные в жопу, опять в мусарню хотите? – подал голос молчавший все время Паша, – я поеду, я меньше всех выпил.

– Да пошел ты нахуй, у тебя даже прав нету! – вскрикнул Михундей, рывком открывая дверь. – Я поеду, и точка!

– С хуя ли я – нахуй? – одернул его за плечо начинающий заводиться Паша. – Слышишь братишка, ты часом ничего не перепутал?!

– Братишка у тебя в штанишках, понял?! – Михундей положил ему на лысину свою растопыренную пятерню, и отодвинул от себя в сторону.

– Братва, давайте я поведу, я на ЗИЛу ездил. – сказал уставший наблюдать за этим цирком Джафар.

– О, тема! Я "за речкой" тоже на ЗИЛу катался, и на "Урале". Кто против – будьте добры сходить нахуй! – вскрикнул Михундей, пропуская его за руль.

– Вы только говорите куда ехать, я же дороги не знаю. – парировал Григорий.

– Да не ссы, езжай в сторону дач, а дальше по главной улице, самый большой дом – Иркин, бывшая усадьба дворянская – объяснял Михундей, плюхаясь на пассажирское сиденье.

– Слышь, Мишган, а может ты не будешь спереди ехать? Тачка-то моя всё-таки! – Диклофос рывком открыл дверь.

– А чё будет?! – с вызовом спросил тот в ответ, закрывая дверь.

– А чё проверить захотел? – Димон снова открыл дверь, но ее снова закрыл Михундей, и нажал на кнопку, блокирующую открывание дверей.

– Да у тебя даже иркиным бабам проверять нечего, епта.

– Ты уверен?! – Диклофос попытался открыть дверь, но она не поддавалась.

– Давай, снимай портки, показывай – смеясь выпалил его напарник.

– А ты не снимай, у меня микроскопа нету!

"Господи, какие же они дебилы, до чего же это смешно" – Джафар потихоньку начинал сходить с ума от этого сюрреалистичного диалога, и со смехом запустив двигатель, плавно покатился вперёд на первой передаче. Диклофос, не успевший сесть в машину, едва не упал, держась за ручку двери отъезжающей девятки, резко подскочил к задней, и нелепо семеня ногам на ходу запрыгнул в салон. Они покатили в сторону дома Ирки, весело балагуря и подкалывая друг друга всю дорогу.

5.6. Русский размер

Шелгинский вокзал жил своей привычной, усталой жизнью буднего вечера. Пассажиры тащили сумки, торговки семечками лениво окликали прохожих, из динамика под потолком сипло объявляли прибытие поезда дальнего следования, трое ментов из ЛОВД неторопливо пошли его встречать. Воздух пах пылью, табачным дымом и вчерашним пивом.

Ольга Кривонос, в джинсах и простой куртке, чувствовала себя здесь почти неузнаваемой – без мешковатого кителя, без папки с делами под мышкой. В кармане жгла ладонь сложенная вчетверо двадцатидолларовая купюра, которую вчера ей сунул Макеев.

– «Вот, в долг. С получки отдашь. Велосипед надо найти – работа у нас такая…»

Она изо всех сил старалась думать о том, что делает «служебное дело» и только формально нарушает процедуру – выкупая вещь из скупки без оформления. Но осадок оставался: следователь, идущий в полузаконную сделку, чтобы порадовать прокурора.

Скупка располагалась почти в самом центре вокзального зала, за стеклянной дверью, облепленной объявлениями «Покупаем всё!», «Золото, техника!». Внутри было душно. За прилавком, заставленным пыльными магнитофонами, поблёкшими украшениями и россыпью мелкого хлама, сидел грузный мужик с мешками под глазами и газетой в руках.

– Велосипед, – сказала Ольга, стараясь говорить ровно. – Скоростной, «Стелс». С наклейкой «Batman» на раме. Пару дней назад приняли.

Скупщик ненадолго задержал на ней мутный взгляд, словно прикидывая, кто она – милиция, мамаша, сестра?

– Ага… был такой, – протянул он. – Вон там, – кивнул куда‑то в глубину.

В углу, среди облезлых «Аистов» и старых «Кама», стоял синий «Стелс», скоростной, с катафотами и наклейкой Бэтмена на раме. Ольга чувствовала, как внутри поднимается раздражение: «Вот из‑за этого хлама я сейчас должна унижаться в скупке и в долги влезать…»

– Сколько? – коротко спросила она.

– Двадцать, – не моргнув, ответил тот, будто читал её карман. – Зеленью – двадцать.

Она молча развернула купюру, положила на прилавок. Мужик лениво потянулся за ней, глянул на просвет, помял, а затем буркнул:

– Забирай. Без претензий.

Ольга кивнула, взяла велосипед, покрутила педали на весу – цепь, хоть и скрипела, но крутилась. Она вывела «Стелс» на улицу и глубоко вдохнула прохладный воздух – после духоты скупки он показался почти свежим.

«Ну вот, – подумала она. – Одним поводом истерики Климашиной меньше. Велосипед найдён, ребёнок прокурора будет счастлив, система довольна…»

От этой мысли стало мерзко. Она поставила ногу на педаль, собираясь тронуться – катить по асфальту до остановки, а потом как‑нибудь дотащить железяку до дома прокурора. Форма была в кабинете, сейчас она – просто бледная девушка в гражданском.

И тут воздух взорвала музыка.

Со стороны площади, визжа колёсами по разбитому асфальту, влетела вишнёвая «девятка». "Русский размер" из магнитолы буквально орал на всю округу:

" Ю-а-ю-а-ю, видишь ту звезду,

Встречи на Луне доступны мне,

Ю-а-ю-а-ю, я тебе дарю,

Я тебе даю любовь …"

Басы гулко отдавались в животе. Машина, не сбавляя хода, подлетела к торговым ларькам, круто свернула и остановилась так близко к киоску с пивом, что продавщица за стеклом ойкнула и отпрянула.

Ольга по инерции обернулась – слишком резко, слишком открыто, как человек без оперативного опыта.

Из «девятки» вывалился знакомый по оперучёту темноволосый тип в джинсах и кожанке, хитрые глазки бегали туда-сюда, физиономия изображала вечное недовольство, на шее – цепь с палец толщиной. Волошин Дмитрий, кличка Диклофос, 1967 года рождения. Бригадир ОПГ Карима.

С другой стороны лениво выбрался второй – высокий, мощный, с тяжёлой шеей и спокойным взглядом из‑под нависших бровей. Емельянов Михаил, он же Михундей, 1966 года. Тоже бригадир.

Третьим, из-за руля, оставив в салоне ещё кого-то, вышел Джафар – незнакомый ей молодой мужчина лет двадцати пяти. Кожанка поверх сине‑голубого спортивного костюма, коротко стриженные виски, неприметный профиль. В базе он у неё не всплывал.

«Вот они какие, “пацаны Карима”. Досье живьём…»

Она поняла, что смотрит слишком пристально, слишком долго. Но исправиться уже не успела. Диклофос первым заметил её взгляд. Его лицо расплылось в широкой ухмылке, он подбоченился, поправив куртку, и локтем толкнул Михундяя:

– Пацаны, гляньте, зайка какая! – громко, на всю площадь, рявкнул он. – Малышка, поехали с нами, а? Ща на дискач залетим, оттопыримся по‑взрослому!

Несколько мужиков у палатки с пивом хмыкнули, кто‑то присвистнул. Ольга ощутила, как к лицу приливает жар. Михундею её лицо показалось смутно знакомым. Он прищурился, скосил глаза, отстранившись от шуток напарника.

«Где‑то я эту девку видел… В какой-то конторе? На рынке?.. Или просто рожа такая…»

– Да ну её, Димон, – пробурчал он вполголоса. – Пусть катится.

Но Диклофоса уже понесло. Его заводила музыка и собственный голос. Он подошёл к ней ближе, положил руки ей на плечи.

– Чё такая серьёзная, а? – он сделал вид, что поправляет ей незримую прядь волос. – Улыбнись, зайка, жизнь короткая! Мы пацаны не жадные, весело будет.

Ольга заставила себя не отступать, не отводить глаз. Голос прозвучал вежливо, даже чуть официально – как на допросах:

– Спасибо за приглашение, но я тороплюсь. У меня… дела дома.

Вежливость только подстегнула.

– О‑о, слыхали? – Диклофос повернулся к своим. – У неё дела дома. Какая деловая колбаса! Мы тоже, между прочим, деловые. Всё распедалим, да, братва?

Михундей усмехнулся, но его взгляд оставался настороженным. Он пытался вытащить из памяти, где мог пересечься с этой неухоженной девицей с прямой спиной и слишком внимательными глазами.

Джафар до этого молчал, лениво глядя по сторонам. Теперь перевёл взгляд на Ольгу, окинул её с ног до головы быстрым, холодным прищуром. В ней он не увидел ни восторженной «тёлки», ни угрозы – просто какая‑то замухрыжка с великом. Ни лицом, ни фигурой не выдеялалась. Интереса не представляет совсем.

– Да хорош, пацаны, – сказал он негромко, но так, что оба тут же на него посмотрели. – Пошли, Димон. Чё ты к ней привязался? Мало баб что-ли в городе? Нахуй она нам нужна со своим лясиком, куда мы его денем, бля, – на крышу присобачим, что ли?

Парни заржали. Повернувшись к Ольге, он добавил, чуть усмехнувшись:

– Давай, красавица, педали крути отсюда. Бегом.

Слова были сказаны почти без злобы, скорее лениво, но в голосе звучала уверенность человека, привыкшего завершать разговоры.

Ольга кивнула, сглотнув. Внутри у нее все пылало от страха и недовольства, сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Но она сказала только:

– Всего доброго.

Взялась мокрыми руками за руль, поставила ногу на педаль и начала выруливать с площади. Велосипед был чужой, тяжёлый, руль повело, колёса вильнули. Она чувствовала на затылке их взгляды, спину жгло.

«Только бы спокойно отъехать…»

У самой кромки тротуара передняя шина неудачно зацепилась за выступ бордюра. Руль дёрнуло из рук. Ольга, не успев выровнять, неловко завалилась набок прямо на глазах у всей этой публики – колено стукнулось о камень, ладонью она содрала кожу о шершавый асфальт. Велосипед жалобно брякнулся рядом, звякнув звонком.

На площади на секунду повисла пауза – а потом раздался дружный, громкий хохот.

– Во даёт! – заржал кто‑то у пивного ларька.

– Олимпийская чемпионка, ёпт! – выкрикнул Диклофос, заходясь в смехе. – Тебя, малышка, точно на дискач нельзя – ты там пол сломаешь!

Михундей только усмехнулся, качая головой. Джафар стоял, чуть приподняв бровь, без видимой радости, но и без сочувствия.

«Сама виновата. По сторонам смотреть надо…» – скользнула у него равнодушная мысль.

Ольга, чувствуя, как к глазам подступают слёзы – не только от боли, но и от яростного стыда, – молча поднялась, поставила велосипед, поправила руль. Ничего не сказала. Ни им, ни себе. Просто крепче сжала руль и, не глядя по сторонам, выехала с площади, чувствуя, как спина горит от их смеха.

«Девятка» ещё какое‑то время стояла на месте, потом двери хлопнули, машина сорвалась с места и, визгнув покрышками, укатила в сторону центра.

"Если бы я была в форме, – думала Ольга, жмурясь от ветра, педалируя изо всех сил, – если бы на мне был китель и погоны, ни один из них даже не рискнул бы так ко мне обращаться. Они бы отвели глаза, сделали вид, что не заметили. Форма – как броня. А так… просто баба с великом. Дура"

Колено ныло, ладонь саднила, но сильнее всего болела гордость.

Ближе к ночи у прокурорского дома остановился потрёпанный УАЗик опергруппы. Два опера в гражданке бережно выгрузили синий «Стелс» и подняли его по подъездным ступеням.

Дверь распахнулась почти сразу. На пороге – сам прокурор, в домашних трениках, но с тем же начальственным выражением лица. Увидев велосипед, он расплылся в улыбке, почти по‑детски искренней:

– О! Нашёлся, голубчик! Вот это работа! Вот это я понимаю – милиция!

Он потряс каждому руку с показной крепостью, словно вручал награды.

– Так милиция и должна работать, товарищи, – сказал он, хлопая одного из оперов по плечу. – О людях думать. Особенно о детях.

Опера вежливо улыбались, переглядывались, кто‑то шутливо козырнул. Для отчётности дело выглядело безупречно: «Похищенный велосипед найден, возвращён владельцу, милиция на страже порядка».

В сводке УГРО через день появилась незначительная строчка:

«…разысканный по заявлению гражданина Х. велосипед возвращён владельцу, сотрудники уголовного розыска проявили бдительность и инициативу…»

Следователь Кривонос в этой строчке не упоминалась.

Она сидела у себя в кабинете, перебирая очередную стопку дел. В кармане жгла пустота на месте двадцати долларов. Этих денег у неё больше не было – теперь она была должна Макееву.

Зато в кабинете Климашиной было на один повод для истерики меньше. Велосипед нашёлся, ребёнок доволен, прокурор счастлив. Система сделала себе маленькую галочку «плюс».

А Ольга получила свою порцию позора на вокзальной площади, ссадины на колене и ещё один тихий, невидимый никому долг – не только в двадцать долларов, но и в собственном чувстве достоинства.

5.7. Сын Вани

Следующей остановкой стал бордель Ирки Новиковой, он же «дом отдыха». Представления Джафара о подобных заведениях, так же как и о казино, были почерпнуты из фильмов, он ожидал увидеть нечто вроде приватного клуба – затемнённые комнаты с роскошной мебелью, роковые красотки в шёлковых халатах, томно курящие сигареты в длинных мундштуках.

Реальность оказалась грубее и прозаичнее.

Заведение, расположенное в бывшей дворянской усадьбе, было обставлено с кричащей, убогой претензией на роскошь. Липкий, протёртый до дыр бордовый бархат на диванах, золотая краска, слезающая хлопьями с лепнины и резных ножек мебели, выщербленные зеркала в позолоченных рамах. В воздухе висел тяжёлый, едкий запах дешёвого парфюма, вперемешку с табачным дымом, прелой пылью и чем‑то ещё, сладковато‑тошнотворным, от чего хотелось дышать ртом.

Вместо томных кинодив – уставшие девушки колхозной внешности в кричащем, откровенном белье, с пустыми глазами, механически снующие по коридору. Одна, в застиранном кружевном бюстгальтере и пушистых тапках, сидела на пуфике в углу и жевала бутерброд с колбасой, крошки падали ей на грудь. Другая, завернувшись в халат, смотрела телевизор, поставленный на табурет, и громко ржала над какой‑то затёртой до синевы видеокассетой с комедией. Из приоткрытой двери доносился чей‑то грубый мужской смех и фальшивое, наигранное хихиканье.

Это был не приватный клуб, а конвейер разврата, тщательно замаскированный под праздник интимности.

Григорий чувствовал себя здесь чужим. Никакая из "девочек" его не зацепила. Краска на губах, дешёвый запах духов, пустые взгляды – всё это вызывало не влечение, а брезгливость. Он сидел на продавленном диване в гостиной, отхлёбывал водку из толстостенного стакана, и откровенно скучал, чувствуя себя не хозяином положения, а случайным гостем на чужом, не слишком опрятном празднике жизни.

У стойки бара в это время стоял Бакинский. Он был в идеально выглаженной рубашке и тёмных брюках, без привычной спортивной куртки, казался почти «приличным» клиентом. На низком столике между ним и хозяйкой лежала пухлая пачка купюр – обёрнутая банковской резинкой, она казалась здесь чем‑то неуместно аккуратным.

Хозяйка заведения, Ирка‑резаная, опиралась бедром о стойку, вертя в пальцах тонкую, цветную сигарету. Стройная, держалась с достоинством, как уверенная в себе женщина лет пятидесяти, одетая дорого и со вкусом. Короткий пиджак, светлая юбка, аккуратные лодочки – стиль, с явной попыткой подражать принцессе Диане. Только один штрих ломал образ: шрам, пересекавший всё лицо от левого виска до правого подбородка. Его пытался спрятать толстый слой тонального крема – но зловещий рельеф старой раны всё равно проступал, словно напоминая, что прошлое никуда не делось.

– Ну что, Элманчик, – хрипловато сказала она, стукнув ногтем по пачке денег, – передай Кариму, что Ира, как всегда, в срок. Домой девчонок не отправляю, пашут на все сто.

Бакинский усмехнулся, но в тёмных глазах блеснуло что‑то мягкое, тёплое, чего она не замечала или делала вид, что не замечает.

– Передам, Ирина, – кивнул он. – Ты ж знаешь, нашему Кариму за тебя стыдно не бывает.

– Да ну тебя, – отмахнулась она, но уголок губ дрогнул. – Дел у него, небось, выше крыши. Хоть бы раз сам заехал, а не через посыльных.

– Знаешь же, почему он сам не ездит, – мягко ответил Бакинский. – Его имя лишний раз светить – себе дороже.

Ирка фыркнула, затянулась, выпуская дым в сторону:

– Имя, не имя… Все вы одинаковые. Лишь бы деньги шли и чтоб никто не бузил. А то, что тут девки сутками ног не чувствуют – кого это волнует?

Элман чуть опустил глаза. Он все хотел сказать ей что-то личное, но не стал. В другой раз. Не та ситуация.

– Ты же сильная, Ира, – сказал он просто. – Справляешься.

Она хотела огрызнуться, но в этот момент её взгляд зацепился за фигуру у дальней стены. Молодой мужчина, в кожанке, с коротко стриженными висками, сидел на продавленном диване. Вокруг него мелькали девчонки – кто пытался присесть рядом, кто предлагал выпить, кто лениво тёрся бедром о его колено, – а он на всё это глядел с каким‑то насмешливым равнодушием, словно наблюдал не живых людей, а сцену в плохом спектакле.

Ирка прищурилась, откинула прядь светлых волос с лица. Что‑то в его профиле – в линии подбородка, в посадке головы, в какой‑то странной въедливости взгляда – неприятно кольнуло память.

«Где-то я это видела. Ваня?…» – всплыло в голове, ещё до того, как мысль оформилась.

– Элман, – негромко сказала она, тронув Бакинского за локоть, – это что за новый кент у тебя?

Бакинский проследил её взглядом и… заулыбался по‑настоящему, тепло:

– А, вот кто у нас тут тоску наводит, – он повернулся к ней. – Это Джанавар. Наш… москвич.

Ирка подняла брови.

– Джана‑кто?

– Джафар, – поправил Элман. – Григорий. Ванин пацан.

Ирка не сразу поняла. Потом коротко выдохнула сквозь зубы:

– Ванин?.. Вот как.

Бакинский уже шагнул было к дивану, махнул рукой:

– Пойду, поздороваюсь, а то, гляди, девки его на смерть заскучают.

– Иди, – кивнула она, но взгляд у неё стал пристальным. – И скажи ему, чтоб ко мне потом заглянул. Сам.

Бакинский спустился в зал, ступая мягко, как будто вышел не из мира криминала, а с семейного праздника. Подошёл к дивану и, не спрашивая разрешения, опустился рядом, пахнув дорогим одеколоном и сигаретным дымом.

– О, Джанавар, – заулыбался он, похлопав Гришу по плечу. – По бабам приехал, да?

Девчонки вокруг хихикнули, кто‑то шлёпнул Гришу по колену. Григорий скривил губы, сделав вид, что тоже улыбается:

– Да так, пацаны за компанию привезли, – пробурчал он, бросив взгляд на одну из девиц, которая, зевая, подлила ему водки. – Чё‑то не заходит мне ваш «дом отдыха».

– Ничего, – подмигнул Бакинский. – Со временем понравится. Пойдём, Ира тебя видеть хочет. Сама просила. Это, братан, честь.

Гриша удивлённо вскинул брови, но послушно поднялся. Девчонки разочарованно поворчали, одна кисло пробурчала: «Вот, только пришёл – и уже к начальству…»

Бакинский провёл его к барной стойке и оставил с Иркой один на один, тактично отойдя в сторону, но не слишком далеко – так, чтобы быть рядом, если что.

Ирка‑резаная внимательно оглядела его, медленно, не пряча пристального, почти хирургического интереса. Сначала – лицо, потом руки, кожанка, манера держаться.

– Слышала, ты Ванькин сын, – начала она, закуривая новую, цветную сигарету. Её голос был хриплым, насквозь прокуренным, в нём не было и тени кокетства.

Джафар насторожился. Услышав имя отца, он оживился, будто под ногами вдруг появилась знакомая, твёрдая почва.

– А вы его хорошо знали? – спросил он, вглядываясь в это странное, одновременно красивое и изуродованное лицо.

– Не «выкай», я себя бабкой какой‑то чувствую, – отмахнулась она, и уголок её губ дрогнул. – Называй меня Ира.

Она затянулась, на секунду прищурившись, и продолжила:

– Думаешь, я всегда такой «красавицей» была? – она указала большим пальцем на своё лицо, словно в который раз ощупывая старую боль. – Лет десять назад, ещё когда ресторан «Каштан» был, на нас наехали залётные гастролёры. Драка, стрельба… Меня тогда по лицу осколком стекла резануло…

Она на секунду замолчала, глядя куда‑то сквозь него, в прошлое.

– Из наводчицы Ирки‑картинки я в одночасье превратилась в Ирку‑резаную. После этого меня бы даже в гастроном на работу не взяли.

Григорий молчал, не зная, что сказать.

– Батя твой, Ваня Громов, подсуетился тогда, – Ира говорила спокойно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась тяжесть прожитого. – Не бросил. Помог деньгами, крышей. Этот «дом отдыха» – его рук дело. Я ему по гроб жизни обязана.

Она щёлкнула пеплом в пепельницу.

– Если бы не он, я бы уже давно или сбухалась, или снаркоманилась. Лежала бы где‑нибудь в канаве. Он тех залётных потом лично нашёл. Всех. Спросил по‑взрослому. После этого в городе тишина была. Вот что значит – авторитет. Не то, что нынешние…

Слово «нынешние» она произнесла с такой усталой иронией, что Джафар невольно дёрнул щекой. Он слушал, и по его телу разливалось странное, противоречивое чувство. Сначала – гордость. Гордость за отца, которого он не знал, за его силу, за верность своим людям. Образ благородного преступника, спасающего своих из грязи, ласкал его самолюбие, согревал изнутри, как алкоголь.

Но почти сразу же его пронзил острый, ревнивый укол.

«Вот как о нём говорят. Спаситель, благодетель. Папаша‑герой. А когда про тебя люди будут так говорить, Григорий? Или о тебе будут говорить только как о сыне своего отца? Как о бледной тени, живущей чужими заслугами?»

Эта мысль вонзилась в его самолюбие острее любого ножа. Он сжал стакан так, что тот едва не хрустнул в пальцах, и залпом проглотил водку. Он хотел не наследовать. Не быть вечным «сыном Вани». Он хотел стать. Стать тем, кого будут вспоминать не по родству, а по делам. Превзойти тень отца, заставить всех говорить его имя с таким же трепетом и уважением.

Бакинский, стоявший неподалёку и делавший вид, что рассматривает танцующих девчонок, одним краем глаза наблюдал за ними. Когда Ирка отвернулась, чтобы затушить сигарету, он уловил в лице Гриши эту перемену – смешение гордости, боли и злой решимости. Внутри у него холодком шевельнулось:

«Вот теперь и начнётся по‑настоящему, Джанавар…»

Этот вечер, начавшийся с показной роскоши у Бахи и продолжившийся в этом убогом, пропитанном пороком и развратом «доме отдыха», лишь подливал масла в огонь его амбиций Джафара. Он видел вокруг не лоск и власть, а грязь, боль и унижение, на которых всё это держалось. Бабы, которые смеются не потому, что смешно. Мужики, которые платят не за радость, а за иллюзию власти. Хозяева, которые считают себя богами, сидя по горло в дерьме.

И он решил, что будет не тем, кого бросают в это дерьмо, а тем, КТО бросает спасательный круг. Тому, кому потом будут говорить: «Если бы не он, я бы давно лежал в канаве».

Только так он сможет стать больше, чем просто сын. Только так он сможет заставить всех забыть, кем был до этого.