Читать книгу Красный ЛМ - - Страница 5

4.1. Новая кожа

Джафар все гулял по рынку, между молчаливым Михундеем и щеголеватым Диклофосом, и слушал их монолог.

– Вон та палатка с кожанками, – тыкал пальцем Диклофос, – платит столько-то. Если будет бухтеть – припугнуть достаточно, хозяин – ссыкло…

– А это парикмахерская «Центрифуга», – подхватывал Михундей. – Там хозяин – жлоб. На него нужно давить дерзко, без лишних базаров, кстати не стригись там – у них вши…

– Кариму Мухамедовичу, – продолжал Диклофос, понижая голос, как на исповеди, – каждую неделю – столько-то . Без обсуждений. Это святое. На общак – столько-то. Остальное себе.

Но Джафар их не слышал. Цифры и названия пролетали мимо ушей, как пустой шум. Все его существо было сконцентрировано на одном – на дурацких, уродливых штанах.

Это была абсурдная, унизительная комедия. Сверху – модный, «пацанский» прикид, кричащий о деньгах и власти. А снизу – уродливый, старомодный низ, символ чужой, навязанной жизни, в которую он пытался втиснуться. Кожа куртки была мягкой и податливой, а ткань штанов – грубой и враждебной, она колола колени, натирала, напоминая о том, что он – не в своей шкуре.

Он чувствовал, как под курткой по спине бегают мурашки. Ему было жарко и душно. Ему казалось, что все на улице, каждый прохожий, смотрят не на его шикарную турецкую кожанку, а пристально вглядываются в эти нелепые, мешковатые штаны. Стыд был не моральным, а почти физическим, острым, как зубная боль. Он исходил отовсюду – от скрипа ткани на сгибах колен, от дурацкого щелчка пряжки ремня, от того, как короткая штанина цеплялась за ногу, обнажая носок.

И внезапно, когда они уже подходили к главным воротам, и Диклофос, хлопнув его по плечу, сказал: «Ну, братуха, поехали, покажем всем нового хозяина города!», – Джафар понял, что не может сделать ни шагу.

Ноги будто вросли в асфальт. Сделать шаг в этих штанах означало принять эту уродливую маскарадную роль до конца. Ощутить на себе весь позор этого переодевания. Они были не просто тканью, они были символом его собственного унижения, его попытки натянуть на себя чужую, слишком большую кожу.

Немного смущаясь, он обратился к своим «гидам по криминалу»:

– Пацаны, а нет ли тут где… нормальных джинсов прикупить? А то в этих… двигаться неудобно.

Диклофос, щегольски одетый, снисходительно улыбнулся.

– К Эдику сходи. «ФирмА». Я сам у него одеваюсь.

Они подошли к небольшому, но забитому модным товаром ларьку. Джафар с интересом разглядывал яркие слаксы и рубашки, и вдруг его осенило: «Господи, как же это глупо! Я же все деньги, что дал Карим, просрал за один вечер! Всего два дня прошло! Не пойдешь же теперь к нему с протянутой рукой… Я выставлю себя полным идиотом!»

Михундей, словно прочитав его мысли, хрипло прошептал ему на ухо:

– Не парься. Это наш рынок. Все за счет заведения. Кстати, потренируйся на Эдике. Ты с него бабки получишь щас, он должен за неделю.

Два матерых рэкетира, как черти-искусители, мягко подтолкнули его к первому греху. Джафар, сделав глубокий вдох, вошел в ларек один.

За прилавком стоял Эдик – маленький, вертлявый человечек с рыжей бородкой и бегающими, хитрыми глазками-щелочками.

– Что вам? – буркнул он, оценивающе оглядев странного гостя.

И тут в Грише проснулся не бандит, а сержант ППС Ракитин. Он вспомнил, как кошмарил мелких нарушителей.

– Гражданин, а что это у вас тут, торговая точка? – голос Джафара стал неестественно-деловым, казенным. – Лицензия частного предпринимателя открыта? Санитарная книжка у продавца есть? А пожарный выход? Собственник помещения в курсе, что вы здесь коммерческой деятельностью занимаетесь? – Гриша нес откровенный бред, не давая челноку вставить слово, пытаясь как можно сильнее "нагрузить" его.

Эдик смотрел на него в полном недоумении. «Кто этот хмырь в уродских штанах? Мент что ли? Но "кожак"-то бандитский… Что ему от меня надо? Сегодня же вечером расскажу Диклофосу! Я что, просто так ему плачу за “помощь от несчастных случаев”?»

– А жалобы есть? – сменив холодный казённый тон на характерную "ментовскую" улыбочку спросил он…

– Какие могут быть жалобы? Нет, нету. – опешил Эдик.

– Отсутствие жалоб не освобождает от ответственности! – уже грубее парировал Джафар. – А документы на товар можно посмотреть? А если я щас у тебя тут "траву" найду? По ебалу дам, если найду?

"Батюшки, это же мент! – пронеслось в голове у Эдика. – Настоящий, матерый ментяра! Зачем они его на рынок прислали? Или это проверка? Или Диклофоса посадили и его место занял этот? В их мире смена власти всегда была кровавой. Если этот пришел – значит, со старыми покончено. Противостоять ему – значит подписать себе смертный приговор."

Игнорируя его растерянность, Гриша подошел к стойке с джинсами, нашел самые модные, с заклепками-«болтами» – «Лэвисы».

– Вот эти. Найди на мой размер.

Эдик, поколебавшись, полез под прилавок. В это время Диклофос многозначительно посмотрел на своего напарника, с немым вопросом в глазах "Что за ментовскую ахинею он несет?" Михундею же было смешно от этой ситуации, и он тихо смеялся, стараясь не привлекать к себе внимание.

Вернувшись с парой джинсов, Эдик протянул их странному гостю, и Джафар, не смущаясь, скинул прямо в ларьке свои опостылевшие брюки и натянул новые. Затем он вытащил из старых штанов ремень, затянул его на новой талии и, распихав в джинсы содержимое карманов, с размаху хлопнув ошеломленного Эдика по плечу, рявкнул:

– От души, братуха! Голова – два уха! А теперь насчет членского взноса. Что там, как с деньгами обстоит вопрос?

Эдик, придя в себя, залепетал:

– Я… я плачу Диклофосу! Все по договоренности!

– ПлатиЛ, – с ледяным спокойствием поправил его Джафар. – В прошедшем времени. Теперь платишь мне. Джафару.

– Да какие деньги?! Их нет! Людей не было сегодня! – взмолился Эдик, пытаясь припугнуть зарвавшегося гостя. – Я обо всем Диклофосу расскажу, вы уж сами между собой разбирайтесь!

Эта дерзость загнанной крысы привела Джафара в ярость. Вся его накопленная злость вырвалась наружу.

– Ты чё, сука, спекулянт ебучий, угрожаешь мне?! Мне, при испол… – его подсознание едва не заставило сказать фразу из прошлой, далёкой жизни- "при исполнении", но он вовремя прикусил язык – Короче мне?! Ты чё, попутал?

В его глазах поплыли красные круги. Он увидел не Эдика, с его плюгавой бородкой, а начальника ЛОВД, зверски избившего его на допросе. Услышал вопли ненавидимого им завгара. И самое главное – снова почувствовал тот всепоглощающий стыд, который гнал его сюда, в это грязное захолустье. Стыд за те самые штаны, за свою слабость, за всю свою сломанную жизнь. И этот стыд нужно было сжечь, и самым эффективным топливом для этого пожара было чужое унижение. Все, что копилось месяцами, вырвалось наружу одним ударом.

Он со всей силы всадил кулак Эдику в солнечное сплетение. Тот с стоном сложился пополам и рухнул навзничь, завалив манекен с джинсовой рубахой. От падения его куртка «Аляска» расстегнулась, обнажив поясную сумку-«торгашку». Не колеблясь ни секунды, Джафар сорвал ее, ломая замки, и вытряхнул на прилавок приличную пачку помятых денег. Он отсчитал несколько десятитысячных купюр и с презрением швырнул их в корчащегося от боли Эдика, с таким же презрением, с каким бросал деньги на стол завгару, увольняясь.

– На, а то с голоду помрешь, доходяга. И запомни, чушило, я теперь – твой лучший друг! Каждую пятницу отдаешь мне "сотыгу зеленых", потому что ЧТО? Потому что каждую пятницу у меня День Рождения, понял?! – Джафар несильно, но довольно унизительно ткнул торгаша носком туфли в ногу. – Говорю понял?!

– Да , да, понял, понял – простонал откуда-то из своей рыжей бородки Эдик. Мысль о сотне баксов была сильнее любой боли – его раздевали догола.

– Я твой "понял" на хую помпонил, чё ты понял?! – буркнул Григорий, сложив свои старые брюки на прилавок, – на, подарок, впаришь кому-нибудь. Неношенные почти.

Он вышел из ларька, поправляя новую, удобную ткань на бедрах. Первое, что он почувствовал, – это не вес денег в кармане, а то, что брюки больше не впивались в него укором, а мягко облегали ноги, словно вторая кожа. Его новая кожа.

Диклофос и Михундей смотрели на него. Диклофос снова ухмылялся, но теперь в его ухмылке было уважение. Михундей, обычно непроницаемый, коротко кивнул. В их глазах он прочел то самое, ради чего все затеял: "Свой пацан. Окончательно".

– Насчёт сотыги зелёных в неделю ты загнул, конечно, некисло, – усмехнувшись, заговорил Диклофос. – Ты его так разоришь нахуй за месяц. Полтос в месяц – куда ни шло, и то много. Мы все же не грабители одноразовые, которые куш сорвали и ушли в тень, а сила и власть, и наша задача не вставить этого Эдика по самые помидоры, а грамотно его доить. Показывай, сколько он тебе дал?

Григорий нехотя вытащил из кармана кожанки пачку денег и протянул Диклофосу, тот довольно шустро ее пересчитал, и забрав бо́льшую часть себе, отдал оставшееся Джафару:

– Бери, твоя доля. Карим дальше решит как именно будем рынок делить, пока он этого не решил – работаешь на моих точках 60/40 в мою пользу. На точках Михи – сами порешаете.

При этих словах Михундей приобнял Джафара за плечо, и повел дальше вглубь рынка.

Перевоплощение бывшего мента Григория Ракитина в рэкетира Джафара завершилось. Он перешел грань. И это было страшно легко. Страшно и легко. И больше ему ничего не зудело, не кололо и не натирало.

4.2. Беспонтовые фантики

Наслушавшись о вчерашних "геройствах" своего протеже в палатке Эдика, Карим на следующее утро вызывал его к себе.

– Проснулся, наследничек? – его голос был спокоен, без тени напряжения. – Есть для тебя работа. Не пыльная, но денежная.

Он отодвинул тарелку с салатом, и достал из стола листовку с кричащим заголовком «ЧИФ «Народный капитал». Ваше будущее в ваших руках!».

– Вот, смотайся в эту контору. Новый чековый фонд открылся. Получи с них бабки. Половину от их выручки. Скажешь, от Карима.

Джафар скептически покрутил бумажку в руках.

– И что, они просто так отдадут?

– Отдадут, – усмехнулся Карим. – У них там денег много крутится. Они сами знают, за какую цену на нашей территории открывают бизнес.

Он с отвращением мотнул головой в сторону листовки.

– Вот они, самые главные бандиты-то! Одеваются в костюмы, в офисах сидят, а народ обдирают до нитки. Выдают взамен беспонтовые фантики, а деньги себе в карман. И ищи-свищи их потом. Мы хоть по понятиям работаем. А эти… крысы в дорогих шмотках. Запомни, Гриша, две истины: никогда не обижай простых людей, и никогда не работай с наркотой. Это беспредел. А беспредел вне любого закона, что мусорского, что воровского. И вот эти черти, – он снова кивнул на листовку, – работают по беспределу. А мы должны с них за это спросить.

В его системе координат это была чистая правда. Он, Карим, грабил банки и прочие «жирные» организации. То, что деньги в этих банках в конечном итоге принадлежали простым вкладчикам, которые потом оставались ни с чем, в его картину мира не укладывалось. Он был «правильным» бандитом, который бьет по сильным и богатым. Эти же били по слабым и доверчивым, прикрываясь благими намерениями. Для него это было верхом подлости.

Джафар, стараясь сохранить важный вид, кивнул. Адрес был недалеко, и он, забрав брошюру, неспешно отправился пешком, разглядывая спешащих по своим делам людей.

«Ну это просто позор, – думал он, цокая деревянными каблуками по пыльному тротуару, – Сын Дяди Вани, наследник криминальной империи, и пешком ходит выбивать долги. Как последняя шестерка. Надо решать вопрос с транспортом. С тачками, я погляжу, у них нормально дело обстоит – уже два “девятоса” я заметил, “Мерседес” каримовский, вчера пацаны между слов обронили, что какую-то Ауди разбили по пьяни… А я, блядь, “на одиннадцатом номере” передвигаюсь. Нет, так не пойдет. Поговорю с Каримом, пусть выделит мне что-нибудь… или вообще водилу личного даст, я же все же не последний человек здесь».

С этими мыслями он дошел до нужного здания. Воздух в конторе «Народного капитала» был спертым и пах дешевым ковром и алчностью. Джафар вошел внутрь, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним, отсекая внешний мир. Вчерашний «наезд» на рыночного торгаша был сущей ерундой, детской пробой пера. Сегодня начиналась настоящая работа.

Его встретил охранник – крупный детина с дубинкой, с таким глупым лицом, что сразу было понятно – только вчера из деревни, в новенькой, отлаженной, но все равно мешковатой форме. Увидев Джафара, он напрягся, но в его глазах читалась не сторожевая жесткость, а туповатая растерянность.

Джафар даже не смотрел на него как на угрозу, хотя тот был на голову выше и шире в плечах. Он медленно подошел, и его взгляд, тяжелый и безразличный, уткнулся в охранника:

– Шеф у себя? – голос был тихим, почти бесцветным, но в нем вибрировала сталь

– А вы к нему… по какому вопросу? – попытался было выступить парень, но его уверенность рассыпалась под этим взглядом:

– По деловому, – Джафар не повысил тон. Он просто сделал едва заметный шаг вперед. – Пару базаров перетереть. От Карима Мухамедовича.

Охранник, побледнев, беспрекословно кивнул и повел его по коридору. Сила исходила не от кулаков, а от абсолютной, неоспоримой уверенности.

Кабинет директора оказался таким же кричащим, как и его галстук – дешёвая позолота, пластиковое красное дерево, дубовая «под старину» статуэтка орла. Пузатый мужчина за столом попытался изобразить на лице начальственное недовольство:

– А вы кто такой? Без предупреждения… – начал он, но фраза застряла в горле

Джафар не стал тратить время на слова. Он закрыл изнутри дверь, и двинулся к столу быстрыми, решительными шагами. Его рука молнией взметнулась и вцепилась в пестрый шелк галстука. Рывок – и директор с хрипом подался вперед:

– Ай! Ты что делаешь! Я милицию вызову!

– Вызывай, – парировал Джафар, его лицо было всего в сантиметре от раскрасневшейся физиономии директора. – В ОМОН сразу позвони.

Он поставил ногу на стул, придавив носком полированного ботинка промежность директора. Тот замер, глаза вылезли от боли и ужаса:

– Так-так, – Джафар начал свой монолог, не повышая голоса, словно перечисляя пункты делового соглашения. – Завтра у тебя пожарная проверка. Послезавтра – налоговая. Потом – санстанция найдет в туалете таракана с холерой. Потом… – он наклонился еще ближе, с каждым перечисляемым пунктом нелегкого будущего мошенника, нажим ноги усиливался, – …твою новенькую тачку сожгут нахуй. За ней – дом. Понял, жадный педик?

Директор, захлебываясь, закивал, из глаз у него брызнули слезы:

– Я… я все понял! Держите! – он судорожно полез в внутренний карман пиджака и вытащил толстую пачку помятых рублёвых купюр. – Отступные! Забирайте!

Джафар брезгливо, кончиками пальцев, ткнул в пачку, словно в нечто грязное

– Э-э-э, нет, братан, – он покачал головой с видом ложного сожаления. – Этим даже от вокзальных ментов не откупиться. Ты че, за лоха меня держишь? Или Карима Мухамедовича на залупу натянуть решил?

Он резко отпустил галстук, и директор грузно рухнул в кресло, хватая ртом воздух

– Открывай сейф, – приказал Джафар, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, хищная твердость. Увидев лежащий в сейфе газовый пистолет он добавил – И не страдай хуйней, ради бога. Я сегодня не настроен на убийство.

Получив от испуганного директора ЧИФа деньги, Джафар похлопал его по трясущейся пухлой щеке:

– Молодец, хороший мальчик! Сработаемся! На нашей территории – по нашим правилам работаешь.

В этот момент что-то щелкнуло внутри него самого. Страх, сомнения, остатки совести – все это было оставлено за порогом этого уродливо-роскошного кабинета. Он не просто забирал деньги у мошенника. Он утвердил власть, пусть и прикрывшись именем своего могущественного покровителя.

Вернувшись с первого серьезного задания, Гриша, уже Джафар, молча стоял перед массивным дубовым столом, наблюдая, как пальцы Карима, раскрашенные лагерными "перстнями", с гипнотической ловкостью перебирают пачку за пачкой. Увесистая сумма, принесенная с «наезда», легла между ними, как доказательство его надёжности и исполнительности. Но в глубине души все сжималось от странного, щемящего чувства неловкости.

Его взгляд, блуждавший по комнате, сам собой уперся в запястье Карима. Туда, где под рукавом дорогого пиджака лежали массивные золотые часы. Они блестели тусклым, уверенным светом, символизируя все, чего у него не было: стабильность, статус, неприкосновенность.

– О чем задумался, дорогой? – не отрываясь от купюр, спросил Карим. Его голос был ровным, но в нем чувствовался радар, улавливающий малейшие вибрации.

– Часы, – отрешенно выдохнул Гриша, сам не ожидая, что произнесет это вслух.

Карим мельком взглянул на циферблат, его губы тронула легкая усмешка.

– Начало первого. Скоро обед. К дяде Жоре поедешь со мной?

– Мои часы отобрали ловдшники при задержании, – тихо, как-то по-детски, словно первоклашка, жалующийся маме на строгую учительницу, проговорил Джафар. В его голосе прозвучала не просьба, а нота незащищенности. – Можно их как-то вернуть, Карим?

Карим наконец поднял на него взгляд. В его темных, как маслины, глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодная, оценивающая ясность.

– Новые купи, – пожал он плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Деньги я тебе давал. Или уже все спустил на блядей? – ехидно уточнил он, вонзая в Гришу отточенное лезвие.

Удар пришелся точно в цель. Для Григория признаться, что он за один вечер в Москве прокутил все свои «подъемные», было невероятно стыдно. Его щеки залила густая краска. Он почувствовал себя снова тем самым грязным водилой ЗИЛа, чудом попавшим на пассажирское сидение Мерседеса.

– Да нет, Карим Мухамедович… просто… – он замялся, сбивчиво оправдываясь, – они же мои, понимаешь? Памятные. Не в деньгах дело. Помнишь, Бакинский сказал тогда в бане, что может помочь мне со Стецурой?

Вопрос повис в воздухе на долю секунды. И этого хватило.

Карим медленно отодвинул от себя пачки денег. Его лицо не изменилось, но все его существо словно сжалось, готовое к прыжку. Он сверкнул на Джафара хищным, пронзительным взглядом, в котором не осталось ничего, кроме ледяной стали.

– Он не сказал, что поможет, – его голос стал тихим и опасным. – Он сказал, что надо бы пообщаться с избившим тебя ментом. Тебе что, кто-то что-то пообещал?

Гриша опешил от такой резкой, почти враждебной реакции. Сработал тюремный инстинкт – каждое слово при общении с блатными нужно мысленно взвесить несколько раз, чтоб не дать повода «притянуть за базар». А притянуть, при нужной ситуации, можно вообще за любое слово. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, и судорожно перебирал в голове варианты ответа, но находил лишь пустоту. Под этим тяжелым, испытующим взглядом старого бандита все его напускное величие испарилось, как дым. Он снова превратился в растерянного Гришаньку Ракитина, который не знал правил этой страшной игры.

– Я… я просто думал… что он может… – промямлил он, опустив глаза.

Карим смерил его взглядом, полным презрительного снисхождения.

– Вот сам с ним и договаривайся, – отрезал он, делая унизительный жест рукой, словно отсылая ребенка. – Взрослый мальчик, язык есть. Или ты ждешь моего приказа?

Он сделал паузу, давая этим словам впитаться, как яду.

– Какой из тебя лидер, – тихо, но отчетливо произнес Карим, добивая его, – если ты даже «отжатые» у тебя часы вернуть не в состоянии самостоятельно? Тебя за ручку в таких мелочах водить надо?

Этот вопрос повис в воздухе не как упрек, а как приговор. Он бил не по поступку, а по сути. В этот момент Карим видел перед собой не преемника, а слабого, зависимого мальчишку, который даже в мелочах ищет покровительства. Мальчишку, которого нужно воспитать, обучить своей мудрости, и тогда из него выйдет толк. Но сейчас он был ещё в самом начале своего пути.

– Карим, я просто… Ну, после того теплого приема, честно, немного стремаюсь в районе вокзала тусоваться… Вдруг эти мудаки меня срисуют там и опять закроют, кому оно надо…

– Да тебя вокзальные менты как черт ладана боятся теперь, после того, как тебя ОМОН из их клоповника выдернул. Весь город уже знает, кто ты. Не ссы. Главное – дров не наломай. Смог на рынке поработать, смог акционера к ногтю прижать – сможешь и на мента наехать. А не получится… Ну чтож, дяде Кариму снова придется тебя из обезьянника вытаскивать. – Карим усмехнулся, блеснув золотыми зубами.

Григорий, запинаясь, перевел тему на отсутствие автомобиля. Карим внимательно его выслушал, постукивая пальцами по столу.

– На машину надо заработать, – заключил он. – Но… есть один вариантик. Хорошая машина, документы в бардачке, доверенность сам оформишь. Не прям с конвейера, конечно, но и не старая, ей лет пять вроде, или шесть, Ваня на ней толком и не ездил, запасной вариант, так скажем. Я на себя переоформил после его уезда. Тебе на первое время пойдет. В гараже у бати твоего стоит. Номер запомни: “Ольга 343 Ульяна Роман”, регион 50.

Сердце Джафара забилось чаще. «Три-четыре-три… Серия с тремя цифрами – нового образца! Значит, и тачка новая!»

Мысли понеслись вскачь, подхлестывая друг друга. «Бэха! Точно, “пятёрка”, как у тех, кто по Кутузе летает! Или “мерс”! “Араб”, как у Карима… А может, вообще “кабан” – шестисотый, корабль, не машина? Батя-то вес имел. Такому положено было на крутой технике ездить, чтоб водители по стойке "смирно"…»

Он сам не заметил, как поднялся, попрощался и почти бегом выскочил из квартиры Карима. Ступеньки пролетали под ногами, как в детстве, когда мчался во двор к ребятам – только сейчас вместо мяча перед глазами стоял чёрный капот с трехлучевой эмблемой.

Добираться пришлось долго и нудно. Карим жил в центре, на восьмом этаже девятиэтажки, и если утром за Гришей заехал лично Бакинский, то сейчас никто его подвозить не собирался. До остановки – пешком, потом один автобус, набитый бабками и ПТУшниками, потом ещё один, с облезлыми сиденьями и прокуренным салоном. За окном тянулись одинаковые пятиэтажки, заборы частного сектора, а в голове у него с каждой остановкой рос моторный вой – ему слышался рев восьмицилиндрового «мерса».

«Скоро всё это – автобусы, толкучка, вонючие сидухи – останется позади, – думал он, когда, наконец, вышел из второго автобуса. – Сяду в свою тачку, хлопну дверью, как в кино, музыку врублю… пусть вся эта шелупонь по обочинам стоит и смотрит вслед».

Он вбежал во двор, калитка звякнула и хлопнула за спиной. Дрожащими от нетерпения руками Григорий нащупал висящий на ржавом гвозде ключ, сунул его в заросший паутиной висячий замок. Скрипнула створка, пахнуло сыростью и пылью – воздух старого гаража ударил в нос смесью бензина, масла и времени. Мысленно он успел ещё раз выругать себя за то, что раньше не обследовал как следует собственное жилище: «Жил как квартирант, а тут, может, богатства валяются…»

Дверь, нехотя поддавшись, распахнулась, и у него просто опустились руки.

В полумраке, под ровным серым слоем пыли, стояла, нелепо выделяясь чёрной мордой на фоне белого кузова, лупоглазая «Волга» ГАЗ‑2410. Не «бэха», не «мерс» – а самая обычная советская машина, каких тысячи ездили по просторам страны: председатель райпотребсоюза, директор комбината, главврач больницы – вот их транспорт.

Наследник криминальной империи несколько минут просто стоял и молча смотрел на своё «владение». Пыль в свете полоски из окна ложилась на капот, как саван. Воздух пах бензином и старым железом, чуть ржавчиной, чуть мышами. Восторг испарился, оставив после себя горький осадок суровой реальности.

«Вот тебе и наследство, князь ты мой шелгинский, – мрачно подумал он. – Не “кабан” под жопу, а совковая кляча. Карим снова место показал. Не принца, а прислуги. Поезди пока на батиной “Волге”, пиздюк…»

Он почувствовал, как внутри поднимается привычная уже волна злой обиды – на отца, на Карима, на эту страну, в которой одним сразу “мерсы”, а другим – автобусы и гаражи с пылью по щиколотку. Постоял ещё, вдохнул этот запах металла и бензина, и злость медленно, неохотно, но всё же уступила место холодному расчету.

«Ладно. Понты понтами, а на “Волге” ездить всё равно лучше, чем пешком, или на каком-нибудь сраном “Москвиче” или “копейке”. Тем более – почти новая. А на “бэху” я ещё заработаю. Свою. Не подачку от Карима, не папкино наследство – свою машину, купленную за свои бабки. Вот тогда и посмотрим, кто тут прислуга».

Он открыл тяжёлую дверцу, и забрался внутрь. Дверь закрылась с глухим, солидным хлопком – не как у «Жигулей», по‑вёдерному, а по‑взрослому. Ключи торчали в замке зажигания, как будто машина ждала хозяина, но при попытке повернуть – ответила лишь глухой тишиной: не было аккумулятора.

Порывшись в дальнем углу гаража, он нашёл на стеллаже аккумулятор и зарядное устройство. Поставив батарею заряжаться, принялся методично исследовать машину – уже не как обиженный ребёнок, а как хозяин, прикидывающий, что ему досталось.

Карим не обманул: она была действительно в достойном состоянии. Пробег был едва больше десяти тысяч. Покрышки стояли какие‑то импортные, с непривычным для “Волги” рисунком. Салон – от “директорской” версии: красный велюр, широкий задний диван с подлокотником, ни единого прожога от сигарет, ни единого пятна. Под ковриками – сухой, чистый линолеум. Ни одного очага коррозии, пороги целые, арки не гнилые. Под капотом – неожиданно аккуратный «Вебер», а не родной карбюратор, патрубки целые, хомуты не ржавые. На лобовом – талон техосмотра на этот год. Машина явно ездила, хоть и редко – запасной вариант, как и говорил Карим.

Когда аккумулятор набрал заряд, он установил его на место, подтянул клеммы, залил воды в радиатор. Щёлкнул ключом – сначала осторожно, прислушиваясь. Стартер нехотя взвыл, крутнул пару раз, и двигатель, чуть покашляв после простоя, запустился практически сразу, зарокотав своим знакомым, кастрюльным звуком на весь гараж. Металл под капотом завибрировал, стрелка давления масла ожила.

Он вдавил сцепление, воткнул передачу – по привычке сразу вторую, по грузовой привычке, – и плавно тронулся. «Волга» нехотя, сонно, как старый, но ещё крепкий конь, выехала из гаража. Он доехал до конца своей короткой, зажатой между заборами улицы, врубил заднюю, медленно покатил обратно. Чуть посильнее надавил на педаль тормоза – машина, словно обдумав, хочет ли она этого, послушно кивнула носом и встала, как вкопанная: вакуумный усилитель отработал честно.

После ЗИЛа это казалось сродни полёту в космос.

4.3. Новая экономическая реальность

Воздух в кабинете Виталика был густым от сигаретного дыма и запаха старого, добротного коньяка. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел сам «Хохол» и его «ручной бригадир» – Лёша Зацепин, он же Леха-лысый, он же сын его троюродной сестры. Последний выглядел нервным; его пальцы беспокойно барабанили по столу.

– Неудачно вышло с тем банкиром, – начал Виталик без предисловий, отпивая из бокала. Его голос был ровным, без злобы, но в нем чувствовалась стальная хватка. – Перегнули палку. Вместо давления получился труп. Деньги не вернешь, внимание лишнее привлекли.

Леха мрачно хмыкнул:

– Мужик сам виноват, уперся как баран. Не понял, что времена изменились.

– Времена всегда меняются, – парировал Виталик. – Умный должен меняться вместе с ними. А вот Карим, к примеру, не меняется. Живет вчерашним днем. Думает, что авторитет и «понятия» решают все. А они решают всё до первой серьезной суммы на счету.

Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстраненным, стратегическим. В этот момент в нем проступал не бандит, а тот самый подполковник стройбата, который когда-то руководил тысячами людей и миллионными бюджетами.

– С Каримом нам не по пути, Лёша. Он – вор, я – хозяйственник. Он видит кучу бабок от рэкета, а я вижу завод, который стоит и ржавеет. Завод, который может делать деньги. Настоящие, большие деньги. Не из-под палки, а на потоке.

Виталик пододвинул к Лехе листок с адресом.

– Завод «Большевик». Директор – Левченко. Человек старой закалки, принципиальный. Ты поедешь к нему. Не дави, не грози. Ты придешь с деловым предложением. Скажешь, что представляешь новых инвесторов. Предложишь выкупить контрольный пакет акций. По той цене, которую мы назначим.

Леха мрачно хмыкнул, потирая костяшки пальцев:

– Упрямцы они, эти директора. Любят, когда им доходчиво объясняют. С удовольствием займусь его… “просвещением”.

Виталик холодно посмотрел на него:

-Ты шо, больной? Я сказал – деловое предложение. Рубильник включать будем только если он сам его включит. Но сначала – попытка цивилизованного диалога. Мы же не дикари. Мы – новая экономическая реальность.

В его глазах горел огонь не алчности мелкого бандита, а амбиций государственного масштаба, изуродованных временем и обстоятельствами. Он не хотел просто грабить. Он хотел владеть. Строить свою империю на обломках старой системы. И такие люди, как прагматичный Карим или упрямый Левченко, были для него лишь досадными помехами на этом пути.

Когда Леха уехал, Виталик встал у своего окна в дорогом, но безвкусно обставленном кабинете, смотря на серые крыши Шелгинска. В руке он сжимал тяжелую пепельницу из карельского гранита – подарок от одного просителя еще в семидесятые. Внутри него кипела знакомая, холодная ярость.

"Смотрю я на этот город и вижу помойку. Раньше здесь был порядок. Был план. Был ресурс. И был я – подполковник Виталий Ярославович Короткий, командир стройбата. Не какой-то там окопный вояка, а партхозактив, державший в руках бетон, арматуру, технику. И не просто державший."

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он вспомнил те золотые годы. Как ловко он вел двойную бухгалтерию, как целыми составами уходил в тень цемент, лес, бензин. Он был не бандитом, нет. Он был теневым директором. Он строил дома генералам в Москве, а они закрывали глаза на его “предприимчивость”. Он был одним из богатейших людей области, и все благодаря уму, а не грубой силе.

"А потом эти идиоты из ОБХСС… Нашли концы. Растрата в особо крупных. Сунули нос не в свое дело. Расстрельная статья, представляешь? За бензин и арматуру!"

Но он не сломался. Он не был каким-то пушечным мясом с Афгана, готовым подставить лоб. Его оружием были связи, компромат, умение договариваться. Он вспомнил, как ночами просиживал в кабинетах, как шептался по телефону, как давил на больные мозоли партийным бонзам. И он вывернулся. Всего четыре года. И вышел через три, по амнистии, как ни в чем не бывало. Не чета этим зекам вроде Карима, которые половину жизни в лагерях оттрубили.

“И ведь благодарности никакой! Это я тогда Игореню Мусорского вытащил – после той дискотеки, когда он сынка райкомовского покалечил. Через прокуратуру, через райком. А Дядя Ваня потом себе это в заслугу записал. Я им сделал ихнего палача, ихнего Малюту Скуратова! А теперь что?"

Его лицо снова исказила гримаса злобы. Он с силой поставил пепельницу на стол.

"Теперь пришли эти… дикари. Карим с его зоновскими понятиями. Какого-то пацана поставили у руля. Они думают, что власть – это пугать кого-то пистолетом и кричать “по понятиям”! Они не понимают, что настоящая власть – вот она!, – он посмотрел на кожаный портфель, набитый документами и блокнотами с телефонами, – В кабинетах! В расписках! В акциях заводов! В контроле над чиновниками!"

Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Его старые связи в партийном аппарате обесценились. Нужно было строить новые, но для этого нужны были не бумажки, а реальные рычаги. Деньги. Сила.

"Дядя Ваня сбежал, старый дурак, испугался своего же успеха. Оставил мне в наследство этого упертого татарина и сброд отморозков. Нет, так дело не пойдет."

Он подошел к барной тумбе, налил себе коньяку. Жидкость золотилась в бокале, как когда-то золотились рубли в его сейфах.

"Шелгинск был моим. И он снова будет моим. Не по праву сильного, а по праву умного. Я не буду как они – пачкать руки в крови по каждому поводу. Я куплю всех, кого можно купить. А тех, кого нельзя… – он сделал глоток, и его глаза стали холодными, как лед. – Их уберут те, кого я купил. Наступило мое время. Время не волков, а серых кардиналов. И я научу этот город, что такое настоящая, несмываемая власть."

Он начал пьянеть, и в памяти всплыли самые громкие эпизоды из его офицерского прошлого:

Сначала это были мелкие хищения – экономия на краске, использование более дешевых материалов. Но аппетит, как водится, приходит во время еды.

Вскоре растраты достигли фантастических масштабов. Цемент, арматура, шифер – все, что можно было украсть и пристроить "куда нужно", исчезало со строек в промышленных объемах. Солдаты, в основном призванные из среднеазиатских республик, молча сносили все, работая за пайку и обещание «не подводить часть». Ими руководили свои же прапорщики и офицеры, получавшие от Виталика за молчание немалые деньги.

К 60-летию Октябрьской революции, к 7 ноября, отряду был дан приказ сдать пятиэтажный панельный дом на улице Гагарина. Сроки горели. И тогда кто-то из сослуживцев, а точнее соучастников, пьяный от безнаказанности, принял «гениальное» решение: начать монтаж панелей с двух противоположных торцов здания одновременно, чтобы две бригады шли навстречу друг другу. Расчет был на громкий «триумф» и перевыполнение плана.

Триумф действительно получился громким. Когда бригады встретились в центре, их ждало горькое разочарование. Из-за кривизны монтажа и неточных расчетов между двумя секциями здания зияла щель шириной в целый метр. Слишком большая, чтобы ее можно было заделать раствором, и слишком маленькая, чтобы вставить стандартную плиту перекрытия.

Паника на стройке сменилась циничным решением. Щель заложили кирпичом, а пустоты засыпали шлаком. Дом, получивший в народе прозвище «Щель-Гагарина», был торжественно сдан к празднику. Первые же жильцы, среди которых оказалась и семья Стецуры, обнаружили, что их квартиры насквозь продуваются всеми ветрами. Зимой на внутренних стенах нарастала изморозь. Возможно, именно годы жизни в этой ледяной сквозной дыбе и стали одной из причин его вечно скверного характера и желчной ненависти ко всему миру.

Но венцом «деятельности» Виталика стала стройка девятиэтажки в Заречном районе. Здесь алчность перешла все границы. Вместо качественного цемента марки М500, заложенного в смету, в бетонный раствор для несущих колонн подъезда пустили дешевый шлакоцемент низшей категории, который по документам шел на отсыпку дорожек.

В тот роковой день бригада солдат-монтажников, как и всегда, выполняла работу. Со стороны это выглядело как обычная стройка. Но когда на верхние этажи начали поднимать панели, создалась критическая вибрация. Бетон в колоннах, не выдержав нагрузки, не треснул, а просто рассыпался в пыль, как песочный замок.

Подъезд сложился, словно карточный домик. Под грудами бетона и искорёженной арматуры оказались семеро солдат. Трое погибли на месте. Четверо остались инвалидами – их отправили на «дембель» в родные кишлаки с переломанными позвоночниками и раздробленными конечностями, с мизерной пенсией и строгим приказом не болтать лишнего.

Естественно, по команде Виталика виновными в трагедии назначили самих солдат, "нарушивших технику безопасности", и пару прапорщиков-«стрелочников», которые получили тюремные сроки.

Но гибель людей и масштабы аварии были уже слишком велики, чтобы все списать. Началось расследование, которое потянуло за собой цепочку других проверок. Вскрылись факты хищений в особо крупных размерах, подделки документов, систематического нарушения СНиПов.

В итоге, расследование вышло на самого подполковника Короткого, который лишь исключительно благодаря своим связям в нужных местах, смог отделаться четырьмя годами общего режима.

Он сделал выводы: впредь нужно быть осторожнее и не доводить до смертей. Но сам принцип – наживаться на казенном имуществе и бесправном труде – остался неизменным. Этот эпизод стал для него не уроком, а лишь суровой школой криминального бизнеса, окончательно убедив его в том, что все можно купить, списать или похоронить под обломками чужих судеб.

4.4. Дело принципа

Белая «Волга» ехала по пыльным улицам Шелгинска, а мысли Джафара были намного быстрее автомобиля:

«Зачем ты это сделал, идиот?!» – внутренний голос бил его по мозгам снова и снова. «Зачем ты рассказал ему про часы? Ты только что наехал на владельца ЧИФа, принес пачку бабла, и все, что тебя волнует – это украденные вокзальными ментами старые часы? Ты выставил себя никчемным сосунком! Не лидер, а обиженный ребенок. И этот ребенок только что показал свою слабость старому волку. Нет, так нельзя. Нужно немедленно стереть это унижение. Не извинениями, а действием. Жестким, понятным, бандитским действием"

Он сжал руль так, что костяшки побелели. Вчерашний день казался таким простым. Отжать «Лэвисы» у Эдика? Без проблем. Душа не дрогнула. Наехать на него, не спросив разрешения у Карима? Легко. А сегодня… сегодня он унизился. Он показал Кариму свою слабость, свою привязанность к прошлому, к той нищей, жалкой жизни, от которой якобы сбежал

Самокопание было таким тяжелым, что ему физически не хватало воздуха. Ему нужен был выход. Ярость. Действие. И в голове созрел план. Примитивный, силовой, но понятный

Он подъехал к Бакинскому. Тот сидел за рулем «араба» и читал какую-то маленькую карманную книжицу. Увидев Джафара – бледного, с горящими глазами – он опустил стекло и насторожился:

– Привет, братан. Дело есть. Надо перетереть за жизнь со Стецурой, – без предисловий выпалил Джафар

Бакинский нахмурился, его угрюмое лицо стало еще мрачнее:

– С кем? Это вокзальный мусор что ли? Так он никто, пустое место.

– Он меня унизил. Избил. Он взял мои часы. Мне нужно… прояснить. Помнишь, ты сам в бане говорил, что надо бы с ним пообщаться.

Бакинский нахмурился. «Геморрой только», – хотел сказать он, но посмотрел на горящие глаза парня и вспомнил себя молодым. Вспомнил, как в Карабахе тоже рвался в бой из-за каждого косого взгляда, доказывая, что он настоящий мужик, и его слово никогда не расходится с делом. И вспомнил свой же разговор с Каримом: «Присмотри за ним». Присмотреть – не значит отговорить от ошибок. Иногда значит – подстраховать, когда он их совершает. Всплыл в памяти позавчерашний вечер в бане дяди Вити. «Смотри-ка, запомнил. И зачем я это тогда сказал? А ведь Гриша прав, за язык меня никто не тянул. За слова нужно отвечать». Элман указал Джафару взглядом на пассажирское сидение.

– Ладно. Поедем, – буркнул он. Джафар даже не спросил, почему тот передумал.

Спустя пару часов они выследили Стецуру. “Вокзальный король” плелся от своего королевства, здания ЛОВД, в сторону автобусной станции, сгорбленный, уставший, в заношенном форменном плаще. Он не был таким грозным и всемогущим, как на допросе Григория, со стороны он выглядел просто жалким неудачником.

Бакинский заглушил двигатель и вышел из машины. Его подход был тихим и неотвратимым.

– Здравствуйте, товарищ милиционер, – его голос был ровным, культурным, он включил все свое восточное обаяние. Стецура вздрогнул. – Вы же капитан, да, большой начальник? Помоги, пожалуйста, друг, джан. У меня горе – жену ограбили недавно. Заяву накатать надо, расскажи, как лучше.

Стецура, не глядя на него, буркнул:

– Отстань, гражданин. Время восемь вечера, рабочий день давно кончился. Иди в дежурную часть УВД – я из линейного отдела, за вокзал отвечаю и полотно.

Но Бакинский не отставал. Он сделал шаг вперед, блокируя путь

– Да капитан, ее как раз на вокзале и обокрали, помоги по-братски. Я бизнес делаю, деньгами не обижу, честно говорю. Дело принципа – посадить уродов на нары.

Фраза «деньгами не обижу» заставила Стецуру замедлить шаг. В его голове закрутились мысли о переработках, о скучной жизни, о возможности сорвать легкий куш. Жажда наживы, как всегда, перевесила осторожность:

– Ну, ладно… Быстро только, – сдался он.

Бакинский молча указал на мерседес. Стецура, поколебавшись, сел на переднее пассажирское сиденье. Бакинский обошел вокруг, сел за руль. Звук автоматических замков прозвучал как щелчок взведенного курка.

И тут сзади раздался спокойный, холодный голос:

– Здорова, Стецура.

Капитан резко обернулся. В полумраке салона он увидел знакомое лицо. То самое, над которым он так глумился в своем кабинете. Но сейчас это было не лицо запуганного «москвича», а маска хладнокровного хищника. В глазах Джафара горел ровный, нечеловеческий огонь.

Впервые за всю свою карьеру, за все свои поборы и унижения, капитана Стецуру пронзил леденящий душу, животный ужас. Он понял, что сел не в машину, а в ловушку.

"Почему я сразу не понял, что это не простой залётный бандюган? Сначала звонок Тамахина, потом ОМОН ворвался, его увезли – не просто так же!"

Джафар медленно перевел взгляд на его руку, где были надеты часы. Его часы. “В от К”. Помолчал, растягивая момент и наслаждаясь его страхом.

– Часики не жмут? – его голос был мягким, почти ласковым. – Время точно показывают?

Стецура судорожно, дрожащими руками, начал сдирать с себя часы, уронив их себе на ноги:

– Парни, я вам полезным буду! Обещаю! – его голос сорвался на визгливый шепот. – Я много чего знаю, всегда помогу вам! Честное слово!

"Честное слово – пронеслась в мозгу Джафара фраза из какого-то фильма – последняя монета в кармане банкрота, за которую не купить и проезда до ближайшей помойки".

Капитан начал икать от стресса, мелко и часто. И в этот момент в мозгу Джафара, глядя на это жалкое, униженное существо, родилась идея. Этот никчемный человек, этот трус, зверски избивший его на допросе, действительно может быть полезен. Пока неясно как, но время покажет. Григорий взял кусок патрубка и прижал его к затылку капитана – тому казалось, что в него ткнули пистолетом.

– Заткнись, мусор. Ты все, что хотел, у себя в кабинете сказал уже. Пришла пора платить по счетам.

Стецура от этих слов принялся просто тихо скулить, подвывая. Он навсегда проклял тот день, когда его наряд задержал на вокзале пассажира московской электрички за драку с сержантом Колькой, и он же, Стецура, не получив с него денег, сорвал на нем все накопившееся за неделю зло. Раньше это всегда сходило с рук. Теперь это будет стоить ему жизни. От осознания этого он начал мелко и быстро икать.

Парни выехали далеко за город, на пустую трассу, где свет фар их машины растворялся в кромешной тьме. Вытащили мента на обочину, грубо швырнув на колени в промерзлую грязь. Тот начал ползать, хватая за штаны Джафара и Бакинского, его голос срывался на визгливый, животный вой.

– Не надо! Мужики, пожалуйста! Не убивайте! Пожалейте! Я всё для вас сделаю! Слушайте! – он захлебнулся слезами и соплями. – У нас в КХО лежит конфискат – стволы! Их в Москву повезут на следующей неделе! Я специально каких-нибудь салаг в конвой поставлю, вы их уделаете, как семечки! Там оружия на миллионы! Только отпустите, пожалуйста! Мы часто всякую хуйню изымаем у пассажиров, бывает наркота, контрабанда – я все вам отдавать буду, ребята! Не убивайте!

Джафар смотрел на него с ледяным, почти физическим презрением. Адреналин, который гнал его сюда, сменился странной пустотой. Он ждал ярости, сопротивления, торжества справедливости – а получил этот визг и сопли. “И это всё? Это тот крутой ментяра, чуть не убивший меня в своем кабинете? Это он сейчас ползает у моих ног и готов целовать мне ботинки?” Неинтересно. Жалко. Обидно. Противно. Но… полезно. Это была не просто месть. Это была его первая настоящая, самостоятельная операция. Его первая наводка. Его первый шаг к тому, чтобы его перестали считать мальчишкой. Он больше не просил – он брал. И это чувство было пьянящим, хоть и с горьковатым привкусом. Джафар картинно засунул руку во внутренний карман кожанки, Стецура снова залепетал, умоляя и взывая к жалости. Джафар медленно вытащил из кармана… Руку с указательным пальцем, оттопыренным в форме пистолета, сделал вид, что передёрнул затвор, прицелился капитану в лоб и “выстрелил”. Бакинский усмехнулся, мент просто оторопело смотрел на них глазами, которые, казалось, стали квадратными от шока. Джафар толкнул его в грязь, и сел в салон Мерседеса.

– Поздравляю, Джанавар, – прыснул со смеху Элман, когда они уехали, оставив позади скорченную фигуру на обочине. – Теперь ты его хозяин. У тебя появился собственный мент. Смотри не перегни – бешеная псина всегда кусает хозяина.

– Да уж, как он кусается, я знаю не понаслышке, – Джафар будто снова ощутил тупую боль от ударов Стецуры. – Че думаешь, братан, наводка толковая? Серьезная делюга?

Бакинский флегматично закурил, выпустил струю дыма в салон, и прыснул смехом:

– Да порожняк полный. Если будут везти стволы – там целая рота спецназа будет. И какие стволы могут конфисковать наши линейщики? Разве что самопал у малолетки отобрали. Это не делюга. Это сопли испуганной мрази. Нет у него ничего, он просто напиздел со страху.

– Хочешь сказать, мы просто так его нагнули? – от этих слов Джафар испытал резкое, унизительное крушение своих впечатлений. Внутри все сжалось, и он снова почувствовал себя пацаном, которого старшие уличили в глупости.

– Ну почему просто так? – Бакинский пожал плечами. – Ты часы свои назад забрал. И шуганул того, кто тебе мешок пиздюлей отвесил. Один-один. В нашем деле и это уже результат. Для первого раза сойдет.

Последняя фраза больно кольнула Джафара, но он промолчал, погрузившись в мучительное самокопание. Как же все это сложно, громоздко и совсем не так романтично, как ему виделось тогда, сидя в замызганной фуфайке на переднем сидении Мерседеса.

А капитан Стецура, тем временем, отряхивая с колен придорожную хлябь, неуверенно поковылял в сторону заречных огней. Он прошел пешком несколько километров, прежде чем в сизом утреннем тумане перед ним выплыл дорожный знак: «ШЕЛГИНСК – 10 км». Еще десять километров унижения – и он дома.

4.5. Ребенок-индиго

Воздух в кабинете следователя был спертым и густым от пыли, поднимавшейся с настоящей горы папок и бумаг на столе. Ольга Кривонос, лейтенант юстиции, с вечными кругами на глазах от хронического недосыпа, с отчаянием смотрела на самую тонкую из них – дело о похищении учредителя банка «Ю-трейд».

«Всё. Нет ничего. Одни слухи и домыслы», – пронеслось у нее в голове. Рука уже потянулась к пишущей машинке, чтобы начать печатать постановление о приостановлении расследования, когда ее взгляд зацепился за одну строчку:

«…согласно показаниям свидетеля Нестеренко А.Б., в указанное время возле дома потерпевшего была замечена легковая автомашина белого цвета, внешне похожая на ВАЗ-2108. Номерные знаки не читались в связи с сильным загрязнением…»

Ольга замерла. В голове, как вспышка, возник образ. Белая «восьмерка». Та самая, на которой, по оперативным данным, разъезжал Алексей «Лысый» Зацепин, один из бригадиров ОПГ Дяди Вани.

«Вот бы прижать как-нибудь этого Лысого, – с тоскливой злостью подумала она, – уж тогда бы он заговорил…»

Но это были пустые мечты. Оснований для вызова Зацепина хотя бы в качестве свидетеля не было. Одна лишь аморфная примета, которую в суде даже смехом не встретят.

Вдруг дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену и оставив вмятину на штукатурке. На пороге, залитая гневом и дешевым парфюмом, купленным "на рынке у Адельки", стояла начальник следственного отдела, майор юстиции Олеся Владимировна Климашина

Она была невысокой, стройной брюнеткой, чей возраст уже подбирался к пятидесяти, но которая отчаянно с этим боролась. Ее форма, вопреки всем уставам, была ушита так, что подчеркивала увядающую фигуру, а юбка была короче уставной нормы на добрый десяток сантиметров. На ногах – туфли-лодочки на высоком, неуместном для милиции каблуке. Глаза подведены тушью, губы – ярко-алые, будто только что обагрились чьей-то кровью. На фоне обшарпанных стен и замызганной мебели она выглядела как ядовитый, абсурдно яркий тропический цветок, случайно выросший на свалке.

Ее лицо пылало румянцем, глаза метали молнии, но голос она попыталась сделать приторно-сладким и заботливым, отчего вышло лишь ещё зловеще:

– Здравствуй, Оленька! Как твои делишки? Чем занимаешься, моя хорошая? Ты покушать уже ходила?

Ольга Кривонос, бледная, сгорбленно сидевшая за столом, заваленным папками, подняла на нее свой спокойный, немного отрешенный взгляд. На фоне этой кричащей вульгарности начальницы Ольга в своем сером, мешковатом кителе и без единой капли косметики чувствовала себя нелепой мышью.

– Количество работы не всегда позволяет сходить даже в туалет, Олеся Владимировна, не то что на обед, – ровно ответила она.

– А как ты думаешь, дорогая Оленька, – продолжила Климашина, ядовито растягивая слова и приближаясь к столу, – где я только что была?

Ольга уже открыла рот, чтобы предположить «на оперативке у начальника УВД, товарищ майор», но начальница, не дав ей и слова вставить, перебила, сбрасывая маску:

– А была я только что, Оленька, на оперативке у начальника УВД, который меня поставил раком и выебал без вазелина! И знаешь из-за кого?! Из-за тебя, дорогая моя, в частности!

Она внезапно перешла на оглушительный крик и с размаху хлопнула ладонью по стопке папок, от чего та наклонилась и упала на пол.

– К тебе сколько дел поступило за месяц?! – рыкнула она, сверля Ольгу взглядом

– Да немного… вроде, четырнадцать или семнадцать, – тихо ответила Кривонос, глядя на хаос на полу.

– А СКОЛЬКО ДЕЛ ТЫ НАПРАВИЛА В ПРОКУРАТУРУ?! – взревела Климашина. – ДВА?! КАКОГО ХУЯ У ТЕБЯ ПОКАЗАТЕЛЬ РАСКРЫВАЕМОСТИ МЕНЬШЕ ПЯТНАДЦАТИ ПРОЦЕНТОВ?

Не дожидаясь ответа, она начала, как карточный шулер, лихорадочно хватать со стола оставшиеся папки, бегло читала обложку и, не вникая, швыряла их обратно, задавая один и тот же вопрос:

– «Кража из дачного товарищества»… Почему?! Почему это дело еще не в суде?

– «Незаконная порубка леса»… Почему?

– «Причинение легкого вреда здоровью»… Оленька, милая, ты, может, работу не ту выбрала? – ее голос вновь стал сладким, как сироп. – Может, тебе надо было идти в ларек сигареты продавать? Там хоть ассортимент понятный.

Наконец ее взгляд упал на ту самую, истонченную папку. «Дело о похищении учредителя банка «Ю-трейд»»

– А это дело какого хуя еще не списано в архив? – она ткнула в нее длинным ногтем, покрытым таким же алым лаком.

– Олеся Владимировна, там есть нюансы, – попыталась объяснить Ольга, пряча волнение. – У меня есть оперативная информация, что к этому может быть причастен Зацепин Алексей, он же «Леха-лысый», из бригады…

– Ты чё блядь, комиссаром Катани себя возомнила? – Климашина перебила ее с таким презрением, будто та предложила поймать инопланетян. – Исчез мужик и исчез. Может, семью другую завел и уехал! У тебя ТРИНАДЦАТЬ ДЕЛ одновременно! Кстати! – вспомнив вдруг очень важный нюанс, начальница остановила свою тираду. – Что с кражей велосипеда у прокурора?

– Олеся Владимировна, расследование данного преступления носит неофициальный, скорей факультативный характер, а Уголовно-Процессуальный Кодекс требует…

– Мы сейчас что, на собрании? ТЫ КАКОГО ХУЯ СО МНОЙ ЛОЗУНГАМИ РАЗГОВАРИВАЕШЬ?! – майор Климашина рявкнула так, что Ольге в лицо полетели брызги слюны. – Где велосипед, Кривонос? Или ты предлагаешь сыну товарища советника юстиции ещё неделю на прогулки пешком ходить, пока ты тут в Володю Шарапова наиграешься?! Завтра или у прокурора в квартире будет его велосипед, или у тебя в личном деле будет твой строгий выговор! Делай что хочешь – найди, укради, роди! Кстати, про прокуратуру! – начальница снова набросилась на стопку, даже не всматриваясь в обложки, и начала швырять папки прямо перед Ольгой:

– К завтрашнему вечеру в прокуратуре лежит вот это! – швырь! – Это! – швырь! – И это! – швырь! – Итого пять дел! Я вас, блядей, научу работать!!

С этими словами Олеся Владимировна развернулась и вылетела из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка в углу осыпалась побелка, мелкой пылью осевшая на разбросанные дела.

Ольга сидела неподвижно, глядя на груду бумаг перед собой. Ее бледное лицо не выражало никаких эмоций. Лишь пальцы, сжимающие авторучку, дрожали от напряжения, в душе она чувствовала себя униженной и раздавленной. Ей было двадцать три, она хотела ловить преступников, а не перекладывать бумажки. Не это она себе представляла, придя после юрфака в здание УВД и надевая синие погоны следователя. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть каплю профессионального достоинства, но вместо этого в нос ударила едкая пыль с потолка, смешанная с призрачным шлейфом дешёвых "аделькиных" духов. Тишина подействовала на нее оглушающе, и она, не выдержав, закрыл лицо руками и разрыдавшись, ушла курить, чтоб хоть как-то прийти в себя. Почти не видя дороги от слез, она зашла в курилку. Воздух там был едким и густым. На лавочке, потягивая душистую сигарету "Тройка", сидел, закинув но ногу, старший оперуполномоченный УГРО Михаил Макеев. Он выглядел не менее уставшим.

– Оль, что случилось? – спросил он, увидев ее заплаканное лицо. – Кто обижает следствие?

– Да вот… Климашина… – всхлипнула она, закуривая с трясущимися руками. – И это дело о банкире… Я почти уверена, что это работа Виталика-хохла! Бригада Лысого. Я нашла свидетельские показания, там белая «восьмерка» фигурирует, а это же машина Зацепина!

Макеев внимательно посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то сложное – смесь жалости и расчета.

– Лысый? – переспросил он, делая вид, что задумался. – Возможно… Но, Оль, ты же понимаешь, с такими фигурами надо по-умному. Без железных доказательств к ним даже не подступишься. Климашина, в общем-то, права – свяжешься, себе же дороже выйдет.

– Но нельзя же просто так спустить это на тормозах! Она предлагает в архив дело списать, мол банкир сам все бросил и уехал. Зато велосипед прокурорский этот сраный до завтра найти надо.. – горячо прошептала Ольга.

– Конечно, надо исполнять приказы начальства, Оль, – Макеев положил ей на плечо руку в утешительном жесте. – Ты же умная девочка. Дело в архив как списали, так и выдернуть оттуда можно, но нужны вновь открывшиеся обстоятельства. Белая «восьмерка» – это ничего. Их в городе сотни. Тебе нужен очевидец, который не просто машину видел, а опознает самого Лысого. Или лучше – Виталика. Ищи того, кто их вместе видел. Вот это будет доказательство. Если что-то еще найдешь – ко мне сразу обращайся. Я помогу разобраться, как эту информацию правильно… преподнести. А велосипед – ну что поделать, Оль, работа у нас такая, людям помогать. Прокурорам в том числе. Мои опера видели подозрительно похожий велосипед в скупке в районе вокзала, кстати. Баксов двадцать, по-моему, или около того. Вот, в долг тебе, – Макей протянул ей двадцатидолларовую бумажку, – с получки отдашь.

Он сказал это с такой отеческой теплотой, что Ольге на мгновение стало легче. Она не заметила, как его взгляд на секунду стал отсутствующим, будто он уже составлял в уме доклад. Ольга, успокоенная, кивнула.

Через пять минут Макеев уже сидел в кабинете у начальника уголовного розыска Тамахина.

– Гаврилыч, тут интересная движуха пошла. Следачка Кривонос начала копать под Виталика по делу банкира. Нашла свидетельские показания про белую «восьмерку». Связывает с Лысым.

Тамахин, не отрываясь от изучения какого-то документа, медленно улыбнулся. Это была не добрая улыбка.

– Ну что ж, – произнес он тихо. – Пусть копает. Информируй меня о всех ее шагах. На всякий случай. Вдруг что-нибудь интересное разыщет наш… ребенок-индиго.

Тамахин всегда любил вкручивать в свою речь новомодные или интеллектуальные слова, и не отказал себе в удовольствии использовать по назначению и этот термин, недавно услышанный от ведомственной психологини.

Макеев кивнул. Ему не нравилась эта игра, но он давно понял: в этой системе выживают только те, кто играет в команде сильнейшего. А Тамахин был сильнейшим.

4.6. Бремя капитана Макеева

Кабинет Тамахина с его дорогим ремонтом и запахом хорошего кофе остался за спиной, а Михаил Макеев словно снова погрузился в густую, удушливую атмосферу своей реальности. Он вышел из здания УВД и сел в свой давно требующий хорошего техобслуживания жёлтый Москвич-2140. Не заводя мотор, он достал пачку «Тройки", закурил, глядя на потрескавшийся руль, стянутый в некоторых местах изолентой.

Отчаяние. Это слово стало девизом его жизни.

Он вспомнил себя лет десять назад – толкового оперуполномоченного, горевшего работой. Он верил в систему, в закон, в то, что его погоны что-то значат. Тогда у него была принципиальность и злость на всех этих подонков. А что теперь? Теперь он сам был одним из них. Только в форме.

Его «превращение» не было внезапным. Оно было медленным, как ржавчина, разъедающая металл. Все началось с мелочей. Сначала – закрыть глаза на мелкую нестыковку в показаниях свидетеля. Потом – не заметить явную связь между уликами. Потом – “потерять” ключевой вещдок из дела против племянника секретаря райкома. Дело развалилось, а через неделю в ящике его стола невесть как оказался конверт с двумя месячными окладами. Тогда он неделю не мог смотреть в глаза коллегам. Казалось, это были просто способы выжить, поднять хоть какие-то деньги к мизерной зарплате.

А потом Союза не стало. Завод «Большевик», где работала жена, задерживал зарплату на месяцы. Родное "Министерство Воды и Дыма" – и того больше. Дети – сын-подросток и дочка-дошкольница – росли, им нужна была новая одежда, учебники, просто нормальная еда. Они донашивали вещи за соседскими детьми, и Макей видел в их глазах стыд и вопрос: «Папа, а почему мы бедные? Почему мы должны быть хуже других? Почему у нас нет таких игрушек, как у одноклассников?»

Но главным грузом был его отец. Любимый, сильный отец, который когда-то учил его чинить мотоцикл и ходить в походы, теперь был прикован к постели после аварии. Он жил с ними в их трешке, превратившись из члена семьи в тяжелую, беспомощную ношу. Иногда, поймав на себе взгляд сына, отец пытался улыбнуться старой, своей, уверенной улыбкой, но получалась лишь жалкая, кривая гримаса, от которой у Михаила сжималось сердце и на глазах выступали горькие слезы. Нужны были дорогие лекарства, процедуры, регулярные походы к врачам, зачастую лишь вытягивающих деньги из несчастных людей, и делающих состояния на людском горе. Всего этого на одну милицейскую зарплату, получаемую раз в квартал, не купишь.

И над всем этим висела фигура жены. Вечно недовольная, уставшая, находящаяся под влиянием своей старшей сестры. А та жила в достатке – муж в московском банке работает, у них новая машина, дача, дети учатся в новом лицее. Каждый разговор с сестрой заканчивался для жены истерикой: «Миша, я так больше не могу! Посмотри на Лену! А мы что? Мы бомжи!»

Он приходил домой и видел эту картину: тесная, заставленная хламом квартира, запах лекарств и безнадеги, плачущая жена на кухне, дети, прячущие глаза, и немой укор во взгляде отца. Он пытался поесть вчерашних макарон, зная, что кусок мяса на всех один – его отдали отцу и детям. Главное – накормить их.

И в один из таких вечеров, когда отчаяние достигло пика, он понял: его принципы не накормят детей. Не купят лекарства отцу. Не вернут жене чувство достоинства. Он – мужчина, глава семьи, и его долг – обеспечить их выживание. Любой ценой.

Именно тогда он впервые осознанно пошел на сделку с совестью. Не за себя. За них. Это «за них» стало его оправданием. Каждый конверт от Карима, каждое задание от Тамахина были не взяткой, а ценой выживания его семьи. Он продавал свою душу по кусочкам, чтобы его близкие могли просто жить.

Вернувшись в настоящий момент, Макей завёл машину и поехал домой. Он знал, что участвует в грязной игре. Но, глядя в темное стекло, он думал не о законе, а о том, что завтра сможет купить отцу нужное лекарство. И в этот миг его отчаяние было сильнее любого чувства служебного долга.