Читать книгу Красный ЛМ - - Страница 4

3.1. “Юпи” со спиртом

Несмотря на лёгкое дуновение весны, ощутимое днём, после захода солнца на улице все ещё зима была полноправной хозяйкой, не отпуская природу, и становилось по-декабрьски холодно. В салоне «Уазика» не работала печка, и если облаченным в полное зимнее обмундирование и усиленным броней омоновцам было на это наплевать, то одетый некогда в щегольскую, а ныне изуродованную транспортными ментами одежку Гриша ощущал себя в полной власти не только людей, но даже и природных явлений, что ещё сильнее его угнетало. Машину лихо подбросило на колдобине, отчего Григорий ударился головой о грубый металлический потолок. В этот момент избитое тело снова дало о себе знать, и заняло с прежней силой. Он сидел, зажатый с двух сторон массивными бойцами в армейском камуфляже. На голове – плотный мешок, изнутри воняющий пылью и чужим потом. Он пропускал лишь скудный свет и густой, знакомый до тошноты коктейль запахов: едкая резина, бензин, пыль, сигареты и едва уловимый, холодный дух оружия.

Спереди сидел сам Игореня, командир, которого бойцы за глаза и в лицо звали просто «Шеф». Он вставил в магнитолу кассету, и салон озарился звуками “Сектора Газа”.

– Парни, а что за МММ думаете? – разморенным голосом начал сидевший слева от Григория Рома, самый молодой, протирая запотевшее стекло. – Стоит, не стоит? Говорят, бабки косые капают, соседи как ебанулись, один за другим туда бегут.

– Думаем, что это наебалово для долбоебов, Рома! – тут же справа отозвался сержант Дима. – Ты свои лавандосы получи, и то хорошо. Какие нахуй МММ? Ты че, дохуя финансист? Бухгалтер?

Весь УАЗик затрясся от хохота. Рома смущенно хмыкнул.

– А чё, Шеф, – перевел тему сидящий за рулем милиционер-водитель Саня, с погонялом "Квадрат", самый маленький среди всех – всего лишь 170 см росту да 105 кг мышечной массы, – реально в этом году в санаторий рвануть, или как всегда все путевки штабные расхватают?

– Мужики, в этом году отпуска будут у всех, – не оборачиваясь, бросил Игореня. – Особо отличившихся. Так что работайте, блядь, с душой

– Ну, слава богу, а то жена уже заебала, – просипел Дима, закуривая “Вест”.

– Интересно, как там Спартак сыграл-то, пока мы тут работаем? – снова встрял Рома.

– Да натянуло Динамо твой Спартак, как всегда, – фыркнул Саня. – Три-ноль, по-моему.

Опять хохот, уже привычный, бытовой.

– А моя хочет на фильм новый сходить, – снова заговорил Рома. – «Побег», вроде. Не смотрели?

– Про зону что ли? – Дима поморщился. – Видали мы эти зоны, спасибо. Хватит с нас.

-Ты водку эту импортную в банках пробовал? Похмельная, блин, жуть. “Рояль” разбодяженый получше будет. – поинтересовался у него Саня-квадрат.

– Я тут недавно коктейль изобрел – “Рояль” пополам с “Юпи”, и по башке даёт, и на вкус не противно, резиной не отдает вроде. – похвастался своими навыками бармена Дима.

– Блядь, мужики, нахуй вы этой химией травитесь? Наебнете себе печень и поджелудочную, и аля-улю! Вы хоть, бля, этикетку этого “Рояля” сраного почитайте – это же химия для мытья окон! А вы ее пьете! Лучше самогона нет ничего, натурпродукт! Кто не умеет гнать – бражки поставьте, в армии все служили, брагу все делали. – мудро парировал им командир. Бойцы одобрительно загудели и закивали головами.

– А че, братва, пойдете на Агузарову? В мае приезжает, моя все хочет. – не унимался Рома.

– Все пойдем, – без тени сомнений ответил Игореня. – В усиление патруля.

И снова УАЗ наполнился смехом. Обычный вечер в милицейской машине. Обычные разговоры ментов.

Григорий слушал этот бытовой бред, и ему казалось, что он сходит с ума. Сердце колотилось где-то в горле, с каждым хохотом омоновцев сжимаясь в ледяной ком. Он сглотнул, но во рту была сухая, противная вата. Тело, избитое и продрогшее, пронзали мелкие, неконтролируемые судороги. Память обожгли воспоминания: Он сам, пять лет назад, сидел правда не в "бобике", а в «буханке». Он вез в УВД двух задержанных – пьяного дебошира и малолетнего воришку-карманника. Денег у этих двоих не было, и пришлось их оформлять. Его водитель, Костя Ушаков, так же болтал о ерунде. А он, сержант Ракитин, с таким же спокойным, обыденным видом, заполнял протокол за старшего экипажа – старшина Рощин настолько напился, что физически не мог держать ручку в руках, и спал, прислонившись к стеклу – совершенно не глядя на перекошенные от страха лица этих людей. Ракитин и сам был не намного трезвее своего начальника, и его не интересовало ничего, кроме возможности побыстрее отделаться от этих двоих, сдать смену и оружие, и пойти напиваться с коллегами. Он не понимал тогда, что ломал им судьбы. Сажал. Калечил жизни. И делал это с такой же простотой, с какой эти омоновцы сейчас обсуждали «Спартак».

Это была машина. Бездушная, безразличная система. И он был ее винтиком. А теперь он стал мишенью. Целью. От внезапного осознания своего будущего холодный пот выступил у него на лбу. Они везут его на смерть. Убьют и утопят в реке. Или закопают в лесу.

Он слышал, как они смеются. Этот смех был страшнее любых угроз. Он был доказательством того, что мир не остановится. УАЗ развернется, и омоновцы поедут дальше. Кто-то из них дома выпьет коктейль из “Юпи” со спиртом, кто-то сводит жену на концерт Агузаровой. А его не станет. И это будет всего лишь еще один рабочий эпизод в их жизни.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить накатывающую панику. Эти парни были не злодеями. Они были такими же, каким был он. Простыми людьми, делающими свою работу. И от этой простоты, от этой обыденности грядущего конца становилось по-настоящему, до тошноты, страшно.

Его внутренний голос, сдавленный ужасом, заверещал, как пойманная мышь: «За что? Кто? Карим? Он что, с самого начала подставлял? Прикормил, приодел, чтобы потом, как барана, на убой сдать? Или все же батяню моего тут очень уважают, и я кому-то костью в горле встал? Но за что?! ЗА ЧТО МЕНЯ?!"

Он мысленно костерил себя последними словами, пытаясь заглушить леденящий страх. «Доверился, как последний лох! Поверил в эту сказку про кровь и наследство! Мечтал о деньгах, о власти… а получил пулю в затылок в каком-то подмосковном лесу. И все из-за этого старого хитрого козла Карима и его молчаливого кореша… Эмануэль, кажется… Да, Эмануил» Он не запомнил экзотическое имя Элмана Бакинского, и переиначил его на свой лад, и сейчас мысль о том, что его погубил человек с таким нелепым именем, почти как у героини порнофильмов, казалась особенно горькой и унизительной.

Каждый поворот, каждый толчок машины отзывался в нем спазмом страха. Он пытался угадать маршрут, но в голове была лишь каша из обрывков воспоминаний и животного ужаса. И самое страшное было в этой будничности, в этой обыденности предстоящей казни.

3.2. Проверка на вшивость

Сине-зеленый УАЗик с противным воем изношенных тормозных колодок замер на территории лесного хозяйства . Из передней пассажирской двери вышел командир ОМОНа, и вошёл в главное здание, сняв шапку. Его лицо, привыкшее к насилию, было спокойно.

– Привезли, Мухамедович. Чисто сработано. Линейщики кипятком ссали с перепугу, там никого толком и не было, мы дождались пока наряд с электричкой уедет и залетели. За две минуты управились.

– Ну и? – Карим не отрывал взгляда от весело танцующих в печи язычков пламени. – Каков он?

– Первое впечатление всегда обманчивая шелуха, – пожал плечами Игореня. – Мужик познается в деле, а не в базаре за столом. Я бы рекомендовал проверить парнишку.

Карим многозначительно посмотрел на ОМОНовца, и тот принялся объяснять:

– Стецура – конченый мудак, его бы в дурку закрыли давно, если бы не нехватка личного состава. Кто его знает, что он там заставил твоего пацана подписать. Грамотный подход всегда сломает человека. На слабо его прощупать надо.

Карим молчал, судорожно гоняя мысли по кругу.

Игореня, видя его молчание, как согласие, продолжил, понизив голос:

– К стенке его поставлю, «Макаром» в бошку ткну. Если стержень есть – выдержит. Нет – в штаны насрет и заложит с потрохами. Пройдет проверку – почет и уважуха. Нет – дальше этого двора не уйдет.

Карим снова молчал. "Проверка стенкой"… Грязно. По-ментовски. Он мысленно вернулся к словам Дяди Вани: "Лучше узнать человека за пять минут страха, чем за пять лет дружбы". И правда, все с самого начала шло наперекосяк. Мерседес сломан, пацанов арестовали, марионетку задержали… Может, это и правда знак? Знак, что нельзя брать кота в мешке. Слабак им сейчас смерти подобен. Жестоко, но по-другому в их мире было нельзя. Он медленно кивнул.

Дверь УАЗа распахнулась. Двое омоновцев грубо впихнули Григория во двор. Морозный воздух обжег легкие.

– К стене, урод, быстро! Быстрее шевели поршнями! – кто-то сильным пинком тяжёлого ботинка по заднице подогнал его к бревенчатому срубу.

Григорий, оглушенный, ускорился, и подскользнувшись на снегу, даже не успел упасть – кто-то грубо схватил его за воротник кожанки и толкнул лицом в стену. Потом он услышал знакомый звук пистолетного затвора, и в затылок обожгло холодом оружейной стали. Сердце заколотилось быстрее, в висках застучало.

И тут его сознание рвануло в прошлое. Не в сегодняшний день, а на несколько лет назад.

В тот день, когда он в единственный раз в жизни применил оружие.

В декабрь 1988 года.

Произошло это не как в каком-то детективном фильме, глубокой ночью, или под проливным дождем, а среди бела дня, когда особенно яркое в зимние дни холодное солнце слепит людей, отражаясь ото снега. Его с Мишей Деминым назначили в тот день в пеший патруль, время близилось к обеду, и уже довольно окоченев они топали замершими сапогами в направлении пельменной, где работала подруга Демина – она насыпала им больше положенного, "чем могу помогаю родной милиции, вы бы хоть грамоту мне выдали" – шутила она. Уже на подходе к столь желанному обеду зашипела висящая на плече у Демина радиостанция “Виола”, тот принял сигнал из дежурной части, что в соседнем дворе порезали какого-то мужика. В подворотне пятиэтажки они заметили движение. Один мужик лежал на снегу, держась рукой за живот, под ним растекалась алая лужа крови, а второй сидел над ним на корточках, и потрошил его карманы, на снегу валялась авоська – "наверное продуктовый паек на работе получил, а этот его за него ножом" – подумал Гриша.

– Эй, гражданин— громко, по уставу, окликнул Ракитин. – Предъявите документы!

Мужик резко обернулся, увидев две фигуры в шинелях, метнулся вглубь подворотни.

– Стоять! Милиция! – скомандовал Гриша, пускаясь вдогонку. Естественно, тот даже не думал остановиться. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной тяжелое дыхание Демина.

– Миша, останься с раненым, посмотри чё с ним, я щас этого задержу!

Погоня была недолгой, хромовые сапоги скользили на льду, шинель норовила уцепиться своими длинными полами практически за все, что встречалось на пути, но вдруг преступник резко упал на льду, встал и развернулся. В его руке блеснула финка. Он не просто убегал – он пошел в атаку с диким, животным рыком.

– Хана тебе, мусор! Мне терять нечего!

– Брось нож, придурок! – закричал Гриша, инстинктивно отскакивая и нащупывая кобуру на ремне, которая как назло съехала с положенного места на правом боку куда-то в район спины. – Порежешь меня – тебя расстреляют без разговоров! Ещё есть шанс просто сесть!

Но уркаган уже был рядом. Он схватил милиционера за шинель, и его покрасневшая рожа, вся покрытая потом, заполнила собой все пространство. Гриша почувствовал его зловонное дыхание. Лезвие блеснуло, целясь в горло. Мысли отключились, сработали рефлексы. Он рывком достал Макарова из кобуры, взводя затвор, и почти не целясь, и нажал на спусковой крючок.

Кислый запах пороховых газов ударил в нос, резкий и едкий, перебивая тошнотворную вонь пота и страха. Звон в ушах стоял такой, что заглушил на секунду даже бешеный стук собственного сердца

Урка не упал сразу. Он замер, уставившись на Гришу с каким-то по-детски наивным выражением глубочайшего удивления. Потом медленно, как подкошенный, осел на колени, а затем – навзничь.

Гриша стоял, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к голове мужика. Там, ниже левого глаза, зияла маленькая, почти аккуратная дырка, размером с детский ноготок. Из нее не хлестала кровь, она лишь медленно сочилась, чернея на снегу. Это было не похоже на кино. Не было фонтанов крови, не было конвульсий. Была лишь тишина и эта странная, неестественная дырка, проделанная его пулей.

– Гришаня… Ты жив?! – услышал он испуганный крик Демина.

Но он не мог ответить. Он смотрел на эту дырку и не понимал, как что-то настолько маленькое может навсегда забрать чью-то жизнь.

Следующие несколько месяцев стали для него адом. Ему снилась эта подворотня. Каждую ночь. Ему снилось, что он снова не может достать пистолет, кобура уходит все глубже за спину, а лезвие уже касается его горла. Или наоборот – выстрел раздавался мгновенно, и тогда он видел не дырку, а весь затылок взрывом разлетающимся на куски, обрызгивая грязный снег безобразным кровавым месивом. Он посыпался с воплями, и Людка, лежащая рядом, успокаивала, гладила по лицу и плечам, целовала.

Сначала его отстранили от службы. Началась служебная проверка. Опер из инспекции по личному составу, уставший и поседевший раньше положенного мужчина с мешками под глазами, снова и снова задавал один и тот же вопрос:

– Почему не произвел предупредительный выстрел в воздух?

Гриша не мог выстрелить второй раз и потом соврать, что первый был предупредительным. На пуле, извлеченной из трупа, остались следы оружейной смазки – а после выстрела в воздух они практически полностью сгорают. Экспертиза сразу бы все раскрыла.

«А когда мне его было производить? – яростно думал Гриша. – подождать, пока он мне финку в горло воткнет?»

Но вслух он говорил иное: «Не успел. Он сразу набросился».

Он не мог сказать, что в тот миг вообще не думал о предупредительных выстрелах. Он думал о том, как бы выжить. А теперь эта бюрократическая машина требовала от него идеального, по уставу, убийства. Ему грозило увольнение и тюрьма за превышение полномочий. Он чувствовал себя преступником. Убийцей.

А потом все изменилось. Внезапно. Пришел ответ из информационного центра. Убитый оказался особо опасным рецидивистом, совершившим побег из колонии. Его отмыли, нашли и нож, на котором висело два трупа.

И вот Григорий уже стоит на построении перед своим отдельным батальоном патрульно-постовой службы. Командир, майор Фролов, хватит его, ставит другим в пример, говорит громкие слова о «бдительности», «мужестве» и «высоком профессионализме» младшего сержанта Ракитина. Объявляет ему благодарность перед строем. Товарищи хлопают. Демин сияет.

Гриша стоял по стойке «смирно», глядя сквозь строй, и видел не лица товарищей, а все ту же маленькую, чернеющую дырку на фоне серых милицейских шинелей. Командир говорил о мужестве и отваге, а он понимал, что его награда – это не нагрудный знак “Отличник милиции”, а та самая пуля, которая навсегда осталась сидеть где-то в его душе, тяжелым, невыплаканным грузом. И от этой награды некуда было деться.

– Признавайся, урод! На кого работаешь? На Карима? – грубый голос Игорени и удар пистолетом по голове вернули его в реальность.

Григорий, с трудом фокусируя взгляд на деревянной стене, молчал. Он снова был в той точке, где от его выбора зависела жизнь. Только сейчас пистолет был не у него. Страх парализовал, но где-то глубоко внутри, в самом ядре, засел тот самый стержень – упрямство, злость и отчаяние загнанного зверя.

– Ты чё козел, язык проглотил? Последний шанс! – ствол снова уперся в затылок.

Сердце заколотилось, затмевая все мысли. «Это конец. Так глупо…»

Григорий сжал зубы. Он не знал, что это проверка. Он думал, что это конец. И в этот момент его разум, не выдержав перегрузки, просто… отключился. Он не закричал, не сломался. Он впал в ступор, отключившись от невыносимой реальности.

Раздался щелчок курка. Пистолет не заряжен.

Вдруг позади него послышался спокойный, знакомый голос:

– Молодец, парень. Не сломался. Не проговорился.

Григорий медленно, словно сквозь воду, обернулся. Перед ним стоял Карим.

– Это была проверка, – улыбнулся Карим, обнимая его за плечи. Золотые коронки хищно блеснули в ночи. – Ты ее прошел. Теперь ты наш пацан. Окончательно.

Его повели к дом, где уже был накрыт стол. Шашлык, водка, шумные разговоры. Но для Гриши все это было словно за толстым стеклом. Его мозг, перегруженный адреналином и страхом, начал наконец перематывать события дня. Задержание на вокзале… Несуразный ментеныш, который так вовремя начал агрессировать на него из-за пустяка… Допрос в линейном отделе…Похищение ОМОНом… А теперь эта «проверка» с идеально подстроенным расстрелом.

"Это все он, – пронеслось в голове Гриши с ледяной ясностью. – Все, с самого начала. Он все подстроил. И задержание, и весь этот цирк. Чтобы я был ему благодарен. Чтобы я был у него в долгу. Чтобы я был его верным псом"

От осознания этого, от пережитого за день чудовищного стресса и шока, мир поплыл перед глазами. Звуки смеха и звяканья посуды стали отдаленными, нереальными. Ноги подкосились. Он не почувствовал удара об пол, проваливаясь в бездонную, спасительную черноту обморока, уносящую его прочь от этого кошмара.

3.3. Джанавар

Григорий лежал на жесткой, скрипучей кровати в соседней комнате лесного кордона. Матрас был старый, ватный, пружины впивались в спину. Каждый укол отзывался в теле отдельным, тупым всполохом боли.

Болело всё. Рёбра ныло так, будто по ним только что снова прошлись берцами. Под кожей пульсировали жаркие, живые синяки, каждый вдох отдавался острой болью под лопатками, в пояснице, в плечах. Руки ломило от ударов дубинки, ноги – от пинков. Казалось, что даже кожа натянута слишком плотно и вот‑вот треснет.

Но физическая боль всё равно была ничто по сравнению с грызущим стыдом. Стыдом за то, как он стоял у стены, ожидая пулю в затылок, сжимая зубы, чтобы не заорать. Стыдом за собственные мысли о том, что во всём, что с ним случилось, виноват только Карим.

Он пришёл в себя почти сразу, как голова коснулась подушки – не было ни сна, ни забытья. Была эта странная, лихорадочная ясность, когда каждое шорох слышен, как через усилитель. Тонкие доски стены пропускали каждое слово.

– Ну что, братва? – это был хриплый, прокуренный голос Карима. – Как вам наш новобранец?

– Думал будет хуже, – с сильным акцентом, растягивая гласные, угрюмо отозвался Бакинский. – Расстрела не испугася. Молчал. Не просил, не плакал. Настоящий мужик. Джанавар!

Он выговорил это слово – «джанавар» – с мягким «ж» и протяжным «аа». Гриша не знал азербайджанского, но смысл понял: хищник. Волк.

– Достойный пацан! – в сердцах сказал хмельной Игореня. Его голос был чуть охрипшим, но живым, с тем особым тембром людей, которые когда‑то много орали в горах. – Я бы с таким в Афгане пошёл на зачистку кишлака. Вперёд пустил бы и не переживал.

– Хороший мальчишка… держался, – по‑старчески рассудительный голос дяди Вити резко отличался от других. Он говорил тоже с акцентом, но не южным, как Бакинский, а жёстким, шипящим, с очень твёрдыми, будто отшлифованными согласными. Точно немецкий солдат из старого советского фильма про войну. – Точно Ваня в молодости. Вылитый. Ты прав, Игорь, на войне бы он не подвёл.

«Ваня в молодости». Эти слова отозвались в Грише странным, горячим теплом, которое тут же упёрлось в ледяной ком в груди. Его отец, Иван Громов, которого он знал только с полных ненависти рассказов матери – и вот сейчас какой‑то старый, незнакомый мужчина говорит, что он на него похож. «Вылитый».

Он вспомнил свой немой ужас у стены, запах сырой штукатурки, ржавый вкус крови во рту, как крыл последними словами Карима, мысленно обвиняя его во всём – от проваленного дела до собственного сплющенного лица. А они… они его хвалили. Считали достойным.

«Достойный пацан».

Это слово жгло его изнутри, как раскалённый гвоздь. Достойный чего? Тюрьмы? Пули в затылок? Похвалы от омоновца, который только что щёлкал курком у него над головой, как будто проверял качество товара?

Он, Григорий Ракитин, когда‑то давший присягу защищать закон, стоявший во взводе ППС на плацу и дрожавший от гордости, а не от страха, – теперь «достойный пацан» в глазах убийц. И этот тихий, мерзкий голос внутри шептал: «Наконец‑то ты хоть что‑то стоишь. Наконец‑то тебя признали. Хоть кто‑то».

Мысль была отвратительна. И от этого – ещё более правдива. И ему это льстило. От этого хотелось выть.

Он попытался хоть чуть‑чуть пошевелиться – приподнять ногу, перевернуться на бок. Мышцы спины тут же свело, по рёбрам прошёлся фантомный удар дубинки. Гриша тихо выдохнул сквозь зубы, проглатывая стон. Кровать от этого едва заметного движения противно, визгливо скрипнула старой пружиной. Звук показался ему выстрелом.

За стеной все голоса разом стихли. Эта тишина была страшнее любых угроз.

Через мгновение дверь – такая же скрипучая, как и кровать – медленно отворилась, впустив в комнату жёлтый, тёплый свет из основной горницы. Он полосой лег на пол, на его босые ступни, на край койки.

В дверном проёме, почти заполнив его собой, стояли все четверо.

Карим – невысокий, сутулый, в расстёгнутой рубашке, с привычной каменной маской на лице. Только глаза жили – темные, внимательные, тяжелые.

Справа от него – Игореня: широкоплечий, с коротко стриженой головой, в камуфлированной форме, из-под которой выглядывала десантная тельняшка.

Чуть сзади – Бакинский, грузный, в спортивном костюме, с прищуренными глазами. Он смотрел оценивающе, холодно, без всякой спешки.

И рядом с косяком, опираясь на него рукой, – дядя Витя. Невысокий, сухой старик, в старом, аккуратно заштопанном свитере, с седыми, зачёсанными назад волосами. В его взгляде было нечто почти отеческое, любопытное, как у человека, который видел слишком много смертей и теперь радуется, когда кто‑то остаётся жив.

Гриша почувствовал себя зверем в загоне: прижатым к стене, под светом фонаря, окружённым загонщиками. Но отвести взгляд не смог.

– Очухался, орёл? – с лёгкой усмешкой спросил Карим.

– Встал бы… да кости ноют, – честно выдавил Григорий, пытаясь приподняться на локте. В спине тут же вспыхнул огонь, словно туда снова врезался сапог Стецуры.

– Ничего, баня лечит, – решительно заявил дядя Витя. Его русские слова ломались об акцент, как волны о камни. – Поднимайся, пошли. Пар – это лекарство.

– Осторожно только, – добавил Игореня, чуть склонив голову набок, разглядывая его. – А то ты сейчас как после плена. Много не вспашешь.

Карим подошёл ближе, протянул руку. Гриша, стиснув зубы, ухватился. Пальцы Карима были неожиданно тёплыми и цепкими. Он помог ему сесть, потом подняться. В каждый момент, когда он выпрямлялся, ударная волна боли перекатывалась по телу: сначала от поясницы к плечам, потом вниз по ногам. Мир на секунду плыл.

– Ну, давай, джанавар, – негромко сказал Бакинский, чуть скривив губы. – Пошли, герой. Посмотрим, как парилку перенесешь.

Баня стояла чуть в стороне от кордона, в тёмном пятне сосен. Низкая, рубленая, с чёрной от дыма трубой. Из приоткрытой двери валил густой, влажный пар, в котором плясали жёлтые отблески света.

Внутри было жарко так, что сначала перехватывало дыхание. Голова закружилась сильнее, чем от ударов.

– Раздевайся, – негромко скомандовал Карим, скинув рубашку. На его сутулой, жилистой спине, плечах и груди вспыхнуло целое панно синих наколок.

Даже Игореня, уже стаскивавший тельняшку, на секунду замер, оценивающе усмехнувшись:

– Ты, Карим Мухамедыч, прям музей ходячий.

На обеих ключицах у Карима сияли чёткие, аккуратно набитые воровские звёзды – лучи ровные, без смазанных линий, сразу видно: работа мастера. Чуть ниже, на правой стороне груди, горела одиночная свеча, обведённая тонким ореолом копоти; под ней изогнутыми буквами шла надпись: «Озари мой путь». Правое плечо украшал ажурный эполет – словно от гусарского мундира, только вышитый не золотом, а синей, тюремной тушью. По животу веером шли три карты: тузы пиковой, бубновой и трефовой мастей, с чётко прорисованными углами и точками мастей. На левой лопатке, сидел голубь – почти живой, с расправленными крыльями, держащий в лапках свиток. На свитке было выбито корявыми, но разборчивыми буквами: «СВОБОДА ЭТО РАЙ». Чуть ниже, на спине, занимая почти всё пространство между лопатками, прорисовывался лик Христа – строгий, с узким лицом, тонкой бородой и печальными глазами. Над бровями – простой нимб, без излишних украшений, но мастер явно старался: тени, складки, взгляд, будто следящий из‑под кожи.

На ногах начинался уже совсем другой рассказ. На правой стопе – старинная гиря на цепи, с массивной ручкой, и надпись под ней: «ОНИ УСТАЛИ». На левой – такая же гиря, и подпись: «ХОДИТЬ ПОД КОНВОЕМ».

– Видали татарина? – хмыкнул Игореня, разглядывая. – Карим Мухамедович, ты на крайней отсидке православие принял, что ли?

Он сказал это без злобы, с искренним недоумением омоновца, который привык, что у «наших» – купола, а у «не наших» – полумесяцы или вообще ничего.

Карим усмехнулся, не оборачиваясь. Мышцы спины под иконой‑наколкой чуть сыграли.

– Ты, Игорь, на крестики не смотри, – лениво ответил он. – Я ни в Христа, ни в Аллаха не верую. Это не про церковь.

Он чуть повернулся боком, чтобы Гриша и Игореня видели и лицо, и рисунок.

– Это указатель, – продолжил Карим. – Чтобы не забывать: я сам себе и бог, и судья. Никто меня сверху ни про что не спросит. Всё, что делаю, – сам перед собой отвечаю. Вот и весь смысл.

Он произнёс это спокойно, без вызова. Как констатацию: так устроен мир.

В его голосе не было ни веры, ни богохульства – только та самая лагерная философия, в которой татуировка – не молитва, а личная надпись на собственном теле: памятка, до какой степени ты сам себе хозяин.

Игореня, уже оголённый по пояс, хлопнул себя по груди ладонью:

– Гришаня, на его партаки не заглядывай, как на икону. У нас свои иконы были.

Чуть выше сердца у него, сиял уже немного поседевший от времени, парашют: купол, стропы, под ним – два перекрещенных автомата. Над всем этим – крылатая надпись: «НИКТО, КРОМЕ НАС». На правом плече – грубый силуэт гор, над ним – вертолёт, под ним – маленькие домики.

– Афган, – коротко пояснил он, увидев, как Григорий смотрит. – Сначала – «Союзники», потом – «Духи». Одни и те же кишлаки, только флаг меняется. Днём мирный житель, а вечером "Бур" из соломы достает.

Дядя Витя, стоявший у полка с шайками и ковшами, тоже имел наколку. На его сухой шее и запястьях не было видно никаких рисунков. Только на внешней стороне предплечья темнели старые, едва различимые буквы, стертые временем. Гриша успел заметить лишь обрывок какого‑то слова на латинице – «…eit…» или «…leut…» – прежде чем старик натянул на руку полотенце.

– Ты не смотри, – шутливо шикнул на него дядя Витя, поймав его взгляд. – Это всё прошлое. Немецкое. Тут сейчас Россия. Я теперь русский, – добавил он, и Карим хмыкнул.

– Он, Гриша, – кивнул Карим на старика, – в Вермахте фельдфебелем был. По ту сторону фронта. А потом… Остался. Вот уже пятьдесят лет, да, Дядь Вить? Он в России живёт дольше, чем в Рейхе жил. Какой он тебе немец? Наш он, русский. Немецкого происхождения.

Гриша отупело заморгал, не сразу поняв.

– В смысле… в Вермахте? – вырвалось у него.

– В Вермахте, 5-я танковая дивизия, – ровно ответил дядя Витя, пожав плечами. – Молодой был. Приказ – я штык беру и иду. В сорок четвертом в Белоруссии в плен попал, потом, после войны, тут остался. Сначала – лагеря, потом – лес. Я тут жизнь прожил, дом построил. Россия – моя Родина теперь. Больше мне ничего не надо.

Он сказал это без пафоса, спокойно. Как констатацию погодных условий. У Гриши в голове на секунду столкнулись картинки из фильмов, где немцы – всегда карикатурные злодеи, и этот сухой старик с усталыми глазами, который сейчас в бане, словно родной дед, ощупывает его рёбра.

Боль вновь дала о себе знать, когда он стянув свитер, принялся снимать рубаху. Ткань прошлась по свежим ссадинам, под мышкой будто кто‑то провёл наждачной бумагой. Он скривился, перехватив край майки.

– Давай-давай, – негромко подбодрил его Игореня. – В Афгане таких, как ты, после обстрела ещё и в горы гнали.

Когда он наконец остался без трусов, Карим и Игореня, уже привыкшие к виду любых побоев, на секунду даже перестали шутить.

Всё тело Григория – от шеи до колен – было сплошным сине‑фиолетовым полотном. На спине, через плечо, тянулся широкий, размытый синяк – след дубинки. На рёбрах – несколько округлых, отдельными печатями – удары ботинком. Плечи и предплечья украшали полосы, будто кто‑то старательно «играл в бильярд» по его костям. На ногах – сплошная карта: пятна, полосы, наплывы. Местами кожа чуть шелушилась, где‑то проступали свежие, ещё не засохшие подтеки крови.

– Это в ЛОВД тебя так отделали? – спросил Карим. В его голосе впервые прозвучало что‑то, похожее на заботу – или, по крайней мере, злость не на него.

– Да уж не мои пацаны точно, – тут же отозвался Игореня, поморщившись. – Мы сработали чисто. Без фанатизма.

Григорий сглотнул, почувствовав, как внутри поднимается злость, перемешанная с унижением.

– Лично начальник линейного отдела, – нехотя признался он. – Капитан Стецура Андрей Николаевич.

Он слышал, как снизу, где‑то под рёбрами, что‑то щёлкнуло – то ли от воспоминания, то ли от невольного напряжения мышц. Как тот ботинок, которым Стецура наступал ему на ногу, смеясь. Как дубинка, хлещущая по спине. Как его собственный хрип, когда воздух выходил из лёгких от удара ногой.

– М‑да, – протянул Бакинский, до этого молча сидевший на верхней полке, поджав босые ноги. Он говорил тихо, почти лениво, но от этого его слова прозвучали ещё страшнее. – Надо будет с ним пообщаться. Как‑нибудь. Не сегодня – завтра. Вообще берега спутал, ментяра поганый.

Он произнёс это так, будто речь шла не о человеке, а о неисправном кране, который нужно будет потом, по пути, перекрыть.

Дядя Витя, взяв в руки полотенце, подошёл ближе, не смущаясь наготы и синяков. Его старческие пальцы, сухие, но уверенные, почти профессионально, как у фельдшера, прошлись по рёбрам, по ключицам, по ногам.

– Потерпи, парень, – негромко сказал он, нажимая то тут, то там. – Вдохни–выдохни… Тут не сломано. Тут тоже. Больно, знаю. Ничего, кости целые. Просто отбито всё. Органов не чувствую, чтобы сильно ушибли. Жить будешь. Отлежишься пару дней, отдохнёшь, в себя придёшь.

– Знал бы – почки бы отбил этому Стецуре, а не прикладом в пузо… – начал было Игореня, но Карим поднял руку.

– Спокойно, Игорь. Поздняк после драки кулаками махать, – сказал он ровно. – Пацан теперь с нами.

Жар парной, вязкий, густой, окутал Григория, как плотное одеяло. Сначала казалось, что вдыхать этот воздух невозможно – грудь и так болела, а тут ещё пышущий жар. Но через пару минут дыхание выровнялось: тёплый воздух, наоборот, немного отпустил мышцы. Боль стала не такой острой, а более тупой, глухой, ноющей.

Дядя Витя поддал пару из бака на раскалённые камни. Те зашипели, плюнули вверх облаком горячего пара.

– Ложись, – скомандовал он. – Сейчас веником лечить буду…

Григорий, скрипнув зубами, улёгся на горячую полку. Дерево обжигало распаренную кожу, синяки словно вспыхнули вновь. Первые удары веника были осторожными, изучающими. Потом – жёстче. Но это была уже другая боль – не унизительная, как удары дубинкой, не злая, как пинки по лежащему, а какая‑то… правильная. Лечебная, что ли. По спине прошёлся гроздьями листьев. Горячий пар хлестнул по пояснице, по плечам. В один из таких ударов он закричал, не успев сдержаться.

– Терпи, казак, – усмехнулся Игореня сверху. – атаманом будешь.

Под этот грубый юмор, под шлепки веника, под ворчание дяди Вити – «руки подними», «ногу ровнее» – в Григории действительно что‑то растапливалось. Это был странный коктейль: жар, боль, пот, и… уважение. Грубое, мужское, без сантиментов, но настоящее. Его не били – его лечили.

Он вдруг поймал себя на том, что чувствует себя не только избитым и униженным, но и… своим. Частью чего‑то целого. Того самого «братства», о котором он слышал только по пьяным разговорам в дежурках.

Впервые за очень долгое время – с тех пор, как его выгнали из милиции, как мать вычеркнула его из своей жизни, как Люда ушла в никуда – он ощущал, что кому‑то не наплевать, жив он или нет. Пусть эти «кто‑то» – бандиты, убийцы, бывший фельдфебель Вермахта и афганец‑омоновец.

После бани Карим с Бакинским на «девятке» Михундея привезли Гришу в пригород, к крепкому, двухэтажному кирпичному дому с резными наличниками. Фары «девятки» высветили крыльцо с аккуратными перилами, застеклённую веранду, тяжёлую дверь с кованой ручкой.

Карим протянул ему связку ключей.

– Располагайся, – сказал он просто. – Батя твой после болезни за бугор свалил пару месяцев назад. Я тут за всем приглядывал. Уборщица полы мыла, пыль протирала… чтоб не затянуло паутиной. Теперь ты тут жить будешь. В отцовском доме.

Он сделал паузу и добавил:

– Завтра заберём тебя с утра, часов в девять. Не проспи первый рабочий день.

Григорий взял связку. Металл холодил побитые пальцы. Это были не просто ключи от двери. Это были ключи к новой жизни – какой бы она ни была.

– Надеюсь, Карим Мухамедович, вы завтра меня не так, как сегодня на вокзале, забирать будете? – рискнул он пошутить, чувствуя, как от усталости и жара парилки язык становится чуть развязнее. – А то что‑то не особо снова в мусарню охота.

На секунду повисло молчание. Бакинский, сидевший за рулём, перевёл взгляд на Карима, уголки губ чуть дёрнулись. И вдруг оба – и он, и Карим – дружно расхохотались. Смех был неожиданно живым, настоящим, не натянутым.

– Ай, джанавар, – сказал Бакинский сквозь смех, хлопнув ладонью по рулю. – Юмор это хорошо. Не пропадёшь.

Гриша тоже засмеялся – сначала осторожно, потом громче, подхватывая их смех. При каждом смешке боль отзывалась в рёбрах, словно кто‑то изнутри стучал по ним ложкой. Но в этот раз она была… почти приятной. Живой.

Он стоял на крыльце отцовского дома, с ключами в руке и ноющим от ударов телом, и впервые за очень долгое время чувствовал не только боль и стыд, но и что‑то ещё. Страшное, опасное, но манящее. Принадлежность.

Он медленно вошел внутрь. В доме пахло пылью, старым деревом и застывшим временем. Он бродил по комнатам, как по музею. На стенах – охотничьи трофеи, на полках – спортивные кубки с гравировкой “Иван Дмитриевич Громов”. В спальне в шкафу висел добротный, но старомодный костюм и несколько рубашек. От всего веяло силой, порядком и… забвением. “Что же случилось, батя? – мысленно спрашивал Григорий, проводя пальцем по пыльной полке. – От кого, или от чего ты сбежал? От этой роскошной жизни? От нас? Или ты просто нашел игру поинтереснее?”

Он зашел в кабинет на втором этаже. На большом дубовом столе, под оргстеклом, лежала пожелтевшая фотография. Молодой, улыбающийся отец. Рядом – мама, еще молодая и счастливая. А между ними – маленький мальчик, он сам, с беззаботной улыбкой, стоящий возле отца и держащий его за руку

У матери дома была такая же фотография, только неполная – она ножницами отрезала половину, вычеркнув Ивана из своей жизни. Григорий смутно припоминал, когда ее сделали – в 1973 или 1972 году, когда его отец на время приехал в гости, они сходили в Московский зоопарк, посетили Детский мир на Лубянке, но закончился этот приезд плохо – родители крепко поругались, и после этого он больше своего отца никогда не видел.

Тот отправлял ему подарки на дни рождения и новый год, посылал деньги, но все разговоры с матерью о его личности прерывались на корню, или переводя тему, или устраивая скандал, заставляя Григория чувствовать себя виноватым в том, что довел ее до слез. Дедушка с бабушкой же, в свою очередь, в один голос утверждали, что отец сам бежал из семьи, испугавшись ответственности за ребёнка. И сейчас он видел в рабочем кабинете этого "безответственного человека" свою детскую фотографию.

Григорий не сдержался. Тяжелые, горькие слезы покатились по его лицу. Он плакал о том детстве, которого не помнил. Об отце, которого не знал. О матери, которая его отвергла. О всей своей исковерканной жизни, которая, возможно, только сейчас обретала какой-то смысл.

Он нашел в трюмо нетронутую бутылку «Столичной» и рюмку, сел в отцовское кресло и, глядя на фотографию, начал медленно пить. Он размышлял о личности этого загадочного человека – криминального авторитета, и в то же время – исчезнувшего отца и профессионального спортсмена. Кто он был на самом деле?

Глаза его слипались. Рюмка выпала из ослабевшей руки и покатилась по столу, но он уже не слышал ее звона. Тело, разбитое побоями и разогретое водкой, наконец-то сдалось, погрузив его в тяжелый, бессознательный сон. Он уснул, положив голову прямо на холодное оргстекло, под которым улыбалась семья, которой больше не существовало. Но впервые за долгие годы его сон был спокоен. Он был дома.

3.4. Чебуреки возле УВД

Аурел всю ночь ворочался на кровати, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Тишина раздавила его, заполнила каждую клетку сознания, он вглядывался в темноту, сжав кулаки до хруста костей. Под веками пульсировал ядовитый огонь, словно его мозг взорвался на куски. Он вскочил, грузно прошелся до кухни, жестко налил стакан воды, но не выпил, только сжал холодный стакан, пытаясь остудить пылающие ладони

Не машина. Машину можно было купить. Его новенькая «Ауди», его гордость, его статус, его все – была всего лишь вещью. Его глодало другое. Глумливые взгляды в городе. Шепотки за спиной. «Смотрите, Аурела-то вообще в хуй не ставят. Его же тачку угробили, а он и пикнуть не посмел». Это был верный путь на самое дно.

– Лева, ну ты совсем сума сошел?! – его жена, Марина, села на кровати, включив свет. Ее лицо было осунувшимся от сна и раздражения. – Успокойся уже! Ну машину разбили, починишь!

– Отстань! – просипел он, не глядя на нее. Она не знала, кем он был на самом деле. Для нее он был Лева, Левон Агамович Габриелян, надёжный муж и заботливый отец, деловой и вспыльчивый владелец таксопарка, нашедший покровительство у Дяди Вани. Но под этой маской скрывалась старая, вечно гноящаяся рана. Настоящий Левон Агамович, ростовский армянин с гордым носом и дипломом бухгалтера, уже лет десять как был съеден рыбами на дне реки Кубань, став жертвой ограбления в спальном вагоне поезда. А его деньги, билет и документы достались молодому цыгану Мише, который однажды решил, что жизнь вором-гастролером – тупик, и что пора «осесть» под чужим, но крепким именем.

Он вжился в роль настолько, что порой и сам забывался. Уехал в Подмосковье, подальше от знакомых мест, женился на местной девушке, родил детей, завел бизнес. Ни жена, ни дети, ни одна душа в страшном сне не могли предположить, что их муж и отец – беглый цыган из Ставрополя, разыскиваемый за грабеж и убийство. Он не был полноценным членом «Организации» Дяди Вани, а скорее соучастником, «пристяжным». Его доходы с крышевания таксистов и частных маршруток казались даже крышуещему рынок Диклофосу мелочью, но для того это был пропуск в другую, стабильную жизнь. Он урвал свой скромный, но надежный кусок и держался за него изо всех сил.

И больше всего на свете он боялся это потерять. Просыпался по ночам в холодном поту от одного и того же кошмара: его ведут по длинному, трясущемуся тамбуру того самого спального вагона. Впереди – призрак настоящего Левона, почему-то с дырой в голове "Откуда?! Я же тебя зарезал!", а сзади молчаливо подталкивает стволом пистолета мент. И он знал – конец этого пути один: расстрел. Этот страх был его вечным спутником, тенью, которая становилась длиннее с каждым новым сердитым взглядом Карима, с каждым повышенным тоном Виталика.

И сейчас, осознавая уничтожение своей «Ауди» – еще одного символа его «легальной», устроенной жизни – он чувствовал, как под ногами снова заходила хлипкая палуба того самого вагона. Он потерял не просто машину. Он потерял свое призрачное благополучие, и каждый такой удар отнимал у него годы жизни.

– Да я тебе не отстану! Из-за какого-то железа всю ночь не спать? Ты в своем уме?

– Я сказал, ОТСТАНЬ! – он рявкнул так, что она вздрогнула и отшатнулась. В его глазах стояла та самая дикая, звериная злоба, которую он тщательно скрывал от семьи. – Лежи и спи, я тебе не мешаю!

Разразился скандал. Она кричала про его неадекватность, он орал что-то невнятное про «уважение» и «понятия», которых она не понимала, и не хотела понять. В итоге он, чертыхаясь, схватил подушку и ушел в зал, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.

Он рухнул на диван, закуривая одну сигарету за другой. В голове, как в лихорадочном бреду, проносились кинематографичные сцены мести. Вот он находит Диклофоса и Михундея, и его верный водитель Саня, здоровенный деревенский парень, ломает им руки и ноги… Вот он сам, с наслаждением, вставляет патрон в обрез…

Ярость была сладкой и пьянящей. Она согревала изнутри, обещая справедливость. Но тут, сквозь этот пьянящий туман, пробился ледяной луч разума. Трезвый, безжалостный.

«И что потом? – спросил внутренний голос. – Диклофос и Михундей. У каждого по бригаде верных быков. Тебе оторвут голову. И даже не они. Карим. Карим не простит. Ты поднимешь руку на его людей. На его волков. Гнев Карима – это не крик и не драка. Это тихий приговор. Это исчезновение. И не только твое – вся семья под замес попадет».

Он снова вскочил и зашагал по комнате. Нет. Прямая месть – самоубийство. Но и так оставить нельзя. Унижение нужно смыть. И тогда, в предрассветных сумерках, родился план. Хитрый, подлый, идеально ему подходящий.

«Возьму их на понт, – мысли текли ядовитым ручьем. – Скажу, что Карим в ярости. Что из-за их угара он влетел на бабки и сорвал дело. И что только я, добрый Аурел, его отговорил их наказать. Пусть думают, что обязаны мне. Деньгами. Информацией. Лояльностью. Пусть будут у меня в долгу. И тогда все увидят: я – не лох. Я – хитрая лиса. И со мной нужно считаться».

На его лице расползлась уродливая, кривая ухмылка. Он нашел выход. Свернувшись на диване, он наконец уснул, сжимая в руке воображаемый козырь. Но глубоко внутри оставался проклятый вопрос: сколько еще раз ему придется притворяться, чтобы никто не узнал, что за маской нет ничего, кроме страха и лжи?

В 8 утра в дежурную часть районного УВД заступила новая смена. Оперативный дежурный, пробежавшись глазами по бумагам, не нашел целесообразности в дальнейшем задержании парней, принятых за пьяное ДТП – в розыске не числятся, наркотиков или оружия при них не было, в ДТП пострадавших нет. Машиной, конечно, управляли без доверенности, но подоспевший старший опер Макеев, кивнув дежурному на свой кабинет, отдал распоряжение без лишних глаз: «Серега, закрой тему. Пусть с ними ГАИ разбирается, у нас дел выше крыши. Эти ребята – наши информаторы». Он, конечно, соврал, но дежурному не пристало вдаваться в подробности, слово опера – закон.

Спустя несколько минут Диклофос с Михундеем вышли из казённых дверей на свободу. Они постояли на холодном ветру, вдыхая воздух, который после ночи в душной, провонявшей бомжами клетке "обезьянника" казался непривычно свежим и пьянящим. Головы раскалывались, вывернутые наизнанку желудки сводило спазмом, но… ощущение свободы перебивало все.

– Голодный, как волк в заповеднике, – хрипло проговорил Михундей, уставившись на соседний ларек, откуда тянуло дурманящим запахом жареного теста и мяса.

Рядом, прислонившись к служебной «Волге», стояли два мента в заношенных бушлатах и с аппетитом уплетали чебуреки, громко чавкая. Один из них, поймав на себе взгляд Михундея, медленно, с немым вызовом откусил большой кусок, жир потек у него по подбородку.

– Глянь, братан, граждане начальники тоже люди, «чебуры» хавают, – с ухмылкой указал пальцем Михундей.

– Ага, только жрут они тут на халяву. Прикормленное местечко. Пойдем и мы похаваем, что ли, рядом с «санитарами леса»? – буркнул Диклофос, чувствуя, как голод сводит желудок.

Внезапно визг тормозов разрезал утреннюю тишину, заставив даже жующих ментов повернуть головы. К тротуару, подпрыгивая на кочках, подкатила “Девятка” Диклофоса. За рулем сидел Аурел. Он мрачно окинул взглядом двух бригадиров и молча, резким движением головы, указал на пассажирские двери.

– О, тачила моя подъехала! – попытался сохранить браваду Диклофос, садясь на переднее сиденье. Михундей молча втиснулся сзади. Позавтракать не получилось.

Салон наполнился запахом кожаных курток и пота. Аурел тронулся с места, не глядя на них.

– Ну и тачка у тебя, Лева, – начал Диклофос, пытаясь захватить инициативу и увести разговор в безопасное русло. – Скрипит все, руль люфтит. На обгон пошел и на повороте рулевая тяга отказала, вот меня и понесло. Я ж тебе говорил, что на ней только на блядки ездить…

– Заткнись, – спокойно, без раздражения, сказал Аурел. Его голос был холодным и ровным. – Ты разбил не свою тачку, а мою. И по твоей же дурости мы все сейчас в жопе.

Михундей сзади мрачно бухтел:

– Кто в жопе-то? Мы свое отсидели, чего тут…

– И всё? – Аурел резко свернул в безлюдный переулок и заглушил двигатель. Повернулся к ним. Его лицо было каменным. – Вы обосрались по-крупному, пацаны. По-королевски. Из-за вашего пьяного угара с шашлыком и планом, Карим Мухамедович, "наш дорогой и любимый шеф", вчера на большое бабло попал. Рвал и метал, я вам скажу. Хотел вас обоих на органы сдать в качестве компенсации. А это ведь он даже не знает о том, что вы оба под кайфом были вчера. С наркотой у него разговор короткий, сами знаете…

Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Диклофос побледнел. «Разговор короткий» – это была не фигура речи. Он видел, как Карим однажды… Он резко перестал вертеть зажигалку… Михундей сжал свои кулачищи, от которых могло бы разлететься стекло, но лишь угрюмо хмыкнул. Он был прост, но не глуп: слова Аурела пахли правдой, а правда эта была горче полыни.

– Один я его уговорил, – продолжил Аурел, тыча себя в грудь пальцем. – Один. Сказал, что вы пацаны правильные, просто дураки. Что вы свой долг отработаете. Так что теперь, братва, – он язвительно растянул слово, – вы у меня в долгу. Не перед Каримом, а лично передо мной. Поняли? А если не верите – лично у Карима поинтересоваться можете. Заодно и уточните обязательно, что под кайфом были.

В салоне повисла тяжёлая тишина. Бравурное настроение, с которым они вышли из УВД, испарилось без следа. Теперь они были не отсидевшими свои сутки бойцами, а должниками. И их кредитор сидел перед ними с лицом, не сулящим ничего хорошего.

Диклофос первым сдался. Он потупил взгляд.

– Ладно, Лева… Ремонт тачки оплатим, без базара. Да, Мишган?

Михундей лишь угрюмо хмыкнул, что было равносильно согласию. Путь назад был отрезан.

3.5. Лосьон после бритья

Григорий очнулся от того, что вся шея затекла и горела огнем. Он провел несколько часов, склонившись головой на стол, в комнате, которая пахла чужой жизнью. Сон был тяжелым, беспокойным, навязчивые образы мешались с обрывками реальности. С трудом поднявшись, он доплелся до дивана и рухнул на него, вжавшись лицом в пыльнную ткань. На этот раз сон настиг его быстро и без сновидений, как милость.

Его разбудил громкий, механический бой старинных часов в коридоре. Гриша инстинктивно потянулся левой рукой к запястью, чтобы взглянуть на свои часы "В от К" и наткнулся на голую кожу. Память вернулась к нему с жестокой ясностью: ЛОВД, допрос, камера… «Часы отобрали менты». Маленький, ничтожный факт, который в тот момент прозвучал громче любого обвинения. «Теперь я окончательно лишился прошлого», – с горькой ясностью подумал он. Не просто вещи, а целого пласта жизни – курсанта, сержанта, даже того зэка-шофера. Все это осталось где-то там, в другом измерении, вместе с этими старыми отцовскими часами, припрятанными до поры до времени его матерью в комоде.

Он вышел в коридор. Маятник массивных напольных часов размеренно качался, стрелки показывали восемь. Поворачивая около кухни в надежде найти хоть какую-нибудь банку сайры на завтрак, он замер у двери в ванную. Дверь была приоткрыта, и он увидел краешек огромной, голубой чугунной ванны на витых ножках.

Искушение было непреодолимым. Избитое транспортными ментами тело, после парилки у дяди Вити все равно ныло, и просило об отдыхе. Последний раз он лежал в ванне в далеком, почти стершемся из памяти босоногом детстве. Вся его сознательная жизнь прошла под знаком функциональности и аскетизма: быстрые помывки в казенной бане школы милиции, вечно засоренная душевая кабина в коммуналке, едва теплая вода в тюрьме . Принять ванну. Просто полежать в горячей воде. Это стало для него в тот момент не гигиенической процедурой, а актом отречения от всего прежнего быта, символом вступления в новую, непонятную, но очень красивую жизнь.

Он напустил полную ванну горячей воды, и пар быстро заполнил комнату. Полежав в ней, пока вода не начала остывать, он вылез и побрился отцовским станком, с непривычки порезался в некоторых местах – всю жизнь, с того момента, как над его губой едва выступил подростковый пушок, и до сего дня, Григорий брился безопасной бритвой со сменными одноразовыми лезвиями, после бритья облил лицо не привычным одеколоном “Шипр”, а каким-то импортным лосьоном с терпким, древесным ароматом. Новый запах. Чужой запах. Запах успеха.

Завернувшись в мягкий махровый халат, он принялся с грустной иронией изучать то, во что превратилась его одежда после бурного вчерашнего дня. Куртка-танкер была неубиваемой, лишь испачканной в грязи и крови вчерашнего дня. Хорошенько пройдясь по ней мокрой тряпкой, он повесил ее на плечики – этот кусок образа "крутого парня" еще можно было носить.

Но вот шикарный индийский свитер из нежного кашемира, купленный на первые деньги от Карима, был безнадежно испорчен. Джинсы тоже пришли в негодность, порвавшись по шву и на колене. Вельветовая рубашка уцелела, но что в ней проку, когда штанов нет? И тут его осенила новая, комичная в своей бытовой унизительности мысль – свой вещмешок с трусами и носками он забыл в квартире той одноразовой московской спутницы с "метро Нахимово".

«Позвонить что ли ей, чтоб привезла?» – мысленно представил он этот абсурдный диалог, и вдруг сам громко, с надрывом рассмеялся в тишине чужого дома. Его смех эхом отозвался в пустующих комнатах.

Григорий пошел в комнату отца и распахнул дверцу старого шифонера. Пахло нафталином и пылью. Он порылся в груде немудреной одежды и стянул с плечиков старомодные брюки из когда-то парадного костюма. Он повертелся перед зеркалом – штаны сидели мешковато, но ремень, прошедший через все дыры, кое-как стянул их на талии. «Надо будет узнать, где одеваются жители этого мегаполиса, – с горькой иронией подумал он, – должен же здесь быть какой-то базар». В этих штанах цвета мокрого асфальта он чувствовал себя не бандитским наследником, а призывником, которому ушлый старшина впарил обмундирование не по размеру.

Новая жизнь, полная денег, власти и опасностей, начиналась для Григория Ракитина с одной маленькой, но красноречивой проблемы. Она начиналась без штанов.

3.6. Шашлыки на завтрак

Карим, неспешно, с видом истинного гурмана, отделял вилкой нежные куски от дымящейся свиной шеи, заедая лепешкой и запивая крепким сладким чаем. Пахло дымом, жаренным на углях мясом и свежими овощами. Он подцепил кусок огурца, когда к столику подошел Бакинский, а за ним – свеженький, идеально побритый Григорий.

"Господи, что это за шматье на нем надето?" – Карим с пренебрежением окинул взглядом отцовские штаны, мешком висевшие на парне. "Да это же Ванькины брюки! Точно! А где его джинсы, с перепугу обделал вчера, что ли?"

– Садись, завтракай, – Карим приветливо посмотрел на парня, озаряя округу блеском золотых зубов – Ты чё в батиных штанах, свои портки обхезал что ли вчера? – от этой фразы молчаливый Бакинский прыснул смешком, Григорий же не придал значения этой подколке, и поздоровавшись, молча наблюдал за трапезой Карима.

Тот ел с таким спокойным, почти философским удовольствием, что Гришу пронзила простая, по-детски наивная мысль: «Если человек может вот так, с утра пораньше, завтракать шашлыками из свиной шеи, и это для него – обычное дело… значит, жизнь у него точно удалась. Нужно держаться за него руками и ногами». В жестах старого бандита была какая-то непререкаемая, звериная уверенность в своем праве брать от жизни все лучшее.

Едва Гриша успел взять в руки лепешку, как на территорию заднего двора, разбрасывая гравий, вкатила малиновая девятка. Из нее вышел Аурел, щегольски одетый, но с напряженным лицом. За ним вылезли Михундей и Диклофос – Михундей с безразличным видом профессионального боксера, Диклофос – с едкой ехидной ухмылкой, и растерянно бегающими глазами.

– Карим Мухамедович, здарова, шеф! – громко поздоровался Аурел, стараясь казаться развязным.

– Левон, – не здороваясь Карим отпил из стакана чая, его голос был ровным, но в воздухе повисла опасная тишина. "Плохой знак – пронеслась в мозгу Аурела – если он не здоровается с человеком, значит очень им недоволен." Он перевел взгляд на двух бригадиров, которые по очереди подошли к Кариму и пожали ему руку. Аурел поспешил за парнями получить рукопожатие босса, но тот как бы случайно занял руку вилкой, нанизывая на нее куски помидора. "Дело очень плохо, я вчера явно перегнул, и Кариму это очень не понравилось" – у Аурела побежал холодок по спине.

– Парни, вы как раз вовремя. Это Григорий. Сын Ивана. Тот самый, которого тепло встретили в ЛОВД, пока вы с ментами чаи гоняли. – он специально надавил на косяк, чтоб они почувствовали себя виноватыми, и по взглядам бригадиров с удовольствием отметил, что попал в нужную точку. – Теперь он с нами. Познакомьте его с рынком. Пока что это его будет место работы. Покажите, что к чему. Только ради бога, давайте сегодня без попаданий в мусарню, лады? Вы за вчерашнее у меня в косяке, так что отрабатывайте на совесть, братва – завтра он должен знать какая палатка сколько платит, и какой валютчик сколько должен.

Михундей кивнул молча. Диклофос оценивающе посмотрел на Гришу с ног до головы, и его ухмылка сползла с лица, после воспоминаний о вчерашнем.

– Да без базара, шеф, все распедалим, – сказал Диклофос, пожав руку новому "главарю", хлопнув Гришу по плечу, – Я Диман, для своих Диклофос. Пошли, братуха, покажем тебе, где золото-алмазы растут.

– Братуха, голова два уха – весело протянул руку Михундей, и тисками сжал его ладонь. Гриша решил не оставлять себя в лопухах, и тоже сдавил руку собеседника. – Миха, погоняло Михундей. Погнали, познакомишься с местными аборигенами.

Григорий поднялся и проследовал за ними, на ходу дожевывая мясо. Трое бандитов – двое матерых и один «новобранец» – грозно пошли меж торговых рядов, словно три древнерусских богатыря.

Как только они скрылись из виду, улыбка сошла с лица Карима. Он медленно повернулся к Аурелу, который все еще стоял навытяжку.

– Ну что, Левон, – начал Карим тихо, отчего его слова стали еще весомее, рукой указывая тому разрешение сесть напротив. – Обсудим вчерашний концерт? Это что за хуйня была, ты уже все ноты спутал?

Аурел почувствовал, как у него задрожали коленки, и специально накрыл их скатертью. Получилось нелепо. «Ох и наломал же я дров вчера…» – пронеслось в его голове. Он пытался найти оправдание, но под тяжелым, испытующим взглядом Карима все слова показались пустыми и жалкими.

– Карим Мухамедович, я… машина новая, я просто…

– Машину жалко? – перебил его Карим. – А мне людей жалко. И репутацию. У нас бизнес, Левон. А не цирк. Когда ты уже поймешь, что твои истерики дороже тебе обходятся, чем любая тачка? Между прочим, пока ты динамо крутил и целку из себя строил, Григорий на вокзале с ментами поцапался, и пришлось его доставать оттуда. Ценой твоей машины. Твой косяк, в первую очередь, Лева, твой. Сам бы поехал за рулём – ничего бы этого не случилось. А ты решил в залупу полезть?!

Пока Карим в шашлычной «воспитывал» Аурела, его протеже, Григорий, совершал свой первый официальный выход. Михундей и Диклофос, как два церемониймейстера при дворе нового, неопытного короля, вели его по главному ряду рынка. Один старик с лотком вяленой рыбы, при виде Михундея судорожно достал из-под прилавка заранее заготовленный почтовый конверт и сунул ему в карман, даже не глядя на Джафара. Гриша чувствовал себя не хозяином, а экспонатом в зоопарке. На него смотрели десятки глаз – любопытных, испуганных, оценивающих. Торгаши замирали, завидев их, и натянуто улыбались, но стоило пройти мимо, как сразу же начинали перешептываться. Его новая жизнь началась не с триумфа, а с этой нелепой, унизительной экскурсии. "Они ведут меня как строптивого быка на показ. Каждый взгляд торгашей – это укол. “Смотрите, сыночка папенькиного привели”. Я должен был стать хозяином, а чувствую себя самым младшим братишкой, которого взяли на работу старшие." Отцовские брюки болтались на нем, как на вешалке, и он чувствовал каждую их складку, словно это было клеймо его прошлого. "Эти проклятые штаны… Они впиваются в ноги, как кандалы. Каждый шов напоминает, что я не на своем месте. Что я надел чужую жизнь, и она мне велика."

В это же время Аделина, стоя за прилавком своего ларька «Косметика из Европы», поправляла ряд ярких флаконов мужского одеколона. Краем глаза она заметила знакомую процессию – Михундея с его каменным лицом и Диклофоса с вечной маской деловой развязанности. Но между ними шел кто-то третий. Новое лицо

Она принялась внимательно, но ненавязчиво его разглядывать. Высокий, плечистый, но какая-то ссутуленность, будто хочет стать меньше. Лицо – типичная «рязанская рожа», как мысленно определила Аделина: широкая челюсть, прямой нос, голубые глаза, аккуратно подстриженные темные волосы. Но во взгляде – настороженность и какая-то затаенная боль. И эти нелепые мешковатые штаны, торчащие из-под дорогой куртки… "Вот он, «наследник», – мгновенно сообразила она. – Тот самый сын Дяди Вани, о котором весь рынок с утра трещит. Интересный экземпляр." Она мельком скользнула взглядом по его рукам. Чистые, ухоженные ногти. Не работяга. И не зэк со стажем. Но костяшки правой руки разбиты, и рана была довольно свежей. Значит, дрался недавно. Возможно, вчера на вокзале.

Тем временем шествие приблизилось к ее палатке:

– Аделька, здорова! – голос Диклофоса был сладким, как сироп. – Знакомься, это наш новый друг. Григорий. Парень с перспективой.

Аделина натянула свою лучшую, дежурно-предпринимательскую улыбку:

– Очень приятно. Аделина

Гриша смотрел на нее, и ему вдруг стало стыдно не только своих штанов, но и своей неуверенности. Ее взгляд был спокойным и изучающим. И тут в его голове, забитой тюремными понятиями, щелкнуло: у всех здесь есть погонялы – Диклофос, Михундей, Аурел, Бакинский… У него тоже должно быть. Что-то звучное, чтобы навсегда скрыть за ним того жалкого Гришаньку Ракитина. Почему-то в голову пришло лишь имя из недавно просмотренного в кинотеатре мультика про Алладина, куда он ходил с какой-то одноразовой зазнобой.

– Джафар – Он буркнул, почти не разжимая губ.

У Аделины на мгновение округлились глаза. Искреннее удивление промелькнуло в них, прежде чем она снова надела маску. "Джафар? Серьезно? Он же не араб какой-то. – пронеслось у нее в голове. – Ну надо же, восточный принц из сказки. Видимо, хочет казаться загадочнее."

– Ну, тогда очень приятно, Джафар, – кивнула она, уже полностью контролируя себя. – Заходите, если что понадобится. У меня самый лучший выбор.

Михундей хлопнул Гришу по плечу

– Аделька у нас звезда! Все у нее самое лучшее! Не обманет

Они двинулись дальше. Гриша, теперь уже Джафар, прошел мимо, но почувствовал, что ее взгляд на секунду прилип к его спине. Он сжал кулаки в карманах своих старомодных штанов. С этого момента он должен был быть только Джафаром. Жалкому Грише здесь не было места.

А Аделина, проводив их глазами, мысленно поставила галочку напротив первого пункта в своем досье. «Объект «Наследник». Имя – Григорий. Кличка – Джафар. Внешность – примечательная, запоминающаяся. Поведение – скрытное, молчаливое. Требует изучения. “Требует изучения” – это мягко сказано. Комплексы, неуверенность, маскирующаяся под грубость. Идеальная мишень для вербовки… или для манипуляции. Карим либо гениален, подставив такую слабую фигуру, либо совершает ошибку. Нужно выяснить, что это – гениальность или отчаяние?" Игра началась.

3.7. Имя из арабской сказки

Воздух в салоне серой Волги был спертым и густым, как обычно воняло пылью, бензином и сочащимися из всех щелей выхлопными газами. Аделина сидела на заднем диване, пряча руки в карманы легкого пальто, чтобы согреться – печка в служебной машине была сломана, наверное, ещё тогда, когда она в школу ходила. Она старалась не думать о том, что в эту же минуту ее сын скорее всего беззаботно засыпает в больничной палате под звуки телевизора, доносящиеся из сестринского поста. Мысли о нем были роскошью, которую она не могла себе позволить во время работы. Они делали ее уязвимой. Полковник Серегин полуобернулся к ней с водительского сиденья:

– Ну, Катя, какие новости с передовой? – его голос был ровным, без эмоций.

– На рынке появился новый персонаж, Александр Палыч, – начала она, глядя в запотевшее стекло. – В окружении Диклофоса и Михундея. Молодой, нагловатый. Зовут его… – она чуть усмехнулась, – Джафар. Погонялово дурацкое. Неуверенный, видно не в своей тарелке парень. Но пацаны его уважают. Сегодня настоящую экскурсию устроили. Чувствуется, что не просто так.

Серегин хмыкнул:

– Джафар… Имя из арабской сказки. Ну и ладно. А что по вчерашнему шухеру на вокзале? Удалось что-то выцепить?

Аделина вздохнула. Это была самая сложная часть.

– Информация – сплошная каша, товарищ полковник. Точных данных нет. Одни говорят, что какой-то «крутой москвич» сошел с электрички, сцепился с транспортными ментами, чуть ли не стрелял и скрылся. Другие – что была массовая драка с приезжими, чуть ли не ОМОН вызывали, чтоб угомонить. Отсеять правду от вымысла пока невозможно. Все как в тумане.

– Как всегда, – констатировал Серегин. – Ни одного официального заявления, ни одной бумажки. Сплошные слухи. Будто этого и не было. А что с тем ДТП? Слышала?

– Слышала. Каримовских бригадиров взяли. Диклофос и Михундей. Но, как я понимаю, ничего серьезного на них нет. Пацаны куражились, накурились, довыделывались за рулем, разбили машину Габриеляна. Ауди на штрафстоянку, их подержали в обезьяннике и выпустили – пришить к ним нечего. Ни одной заявы на них не напишут, хотя весь город знает, что они держат рынок. Люди боятся.

Серегин помолчал, обдумывая. Потом резко повернулся к ней, и в его глазах зажегся тот самый хищный блеск охотника, который она знала.

– Слушай сюда, Катя. Есть версия. Вчера – шум на вокзале. Сегодня – появление этого… Джафара в стане Карима. Слишком удобное совпадение.

Он прищурился.

– Твое задание – сблизиться с ним. Нужно на него «выйти». Сделай красиво, по-человечески. Под благовидным предлогом. Ты же бизнес-леди, у тебя дела. Придумай что-нибудь… ну, про расширение бизнеса. Возьми у него денег в долг, под хороший процент. Короче, попади в его круг общения. Такому толковому оперативнику, как ты – раз плюнуть.

Она кивнула, мысленно уже прокручивая возможные сценарии. "Сблизиться. Легко сказать. А если он захочет большего, чем деловые отношения?" – пронеслось негодования в ее душе.

– Прощупай почву, – продолжил Серегин, его голос стал тише и жестче. – Не связан ли вчерашний шум на вокзале с ним? Не этот ли самый «Джафар» вчера с поезда сошел и устроил тут цирк? Он наш ключ. Возможно, тот самый «наследник», которого мы ждали. Используй его.

– Есть, товарищ полковник, – четко ответила Аделина, открывая дверь. – Войду в доверие.

Она вышла на холодный воздух, и дверца с глухим стуком захлопнулась за ней. «Волга» тронулась и растворилась в сумерках. Екатерина постояла секунду, глядя ей вслед. В ее голове уже складывался план. План, в центре которого был загадочный молодой бандит с дурацким именем Джафар. Первая ниточка, за которую можно было потянуть, чтобы распутать весь клубок шелгинского криминала, а главное – отомстить.