Читать книгу И палач плачет - - Страница 6

Его личные апартаменты в фамильном особняке на Тиргартенштрассе, с видом на частный парк, встретили его гробовой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем антикварных напольных часов Breguet – хронометра, за который его прадед заплатил состояние на парижском аукционе. Воздух здесь был стерильным, пропахшим воском для красного дерева панелей и старыми кожаными переплетами книг из фамильной библиотеки. Здесь не было ее запаха – этого дурманящего коктейля из страха и невинности, уже въевшегося в его сознание.

Он сорвал с себя мундир, не глядя швырнув его на кресло эпохи Ренессанс, обитое генуэзским бархатом. Каждое движение было резким, угловатым, будто с него сдирали кожу. Этот внезапный провал в первобытную ярость был унизителен для человека, воспитанного в окружении мейсенского фарфора и полотен старых мастеров. Он подошел к бару с малахитовой столешницей, налил в бокал Lalique коньяк 1893 года – не для наслаждения, а чтобы топить в алкоголе чудовище, которое она в нем разбудила.

«Восемнадцать. Всего восемнадцать, черт бы ее побрал!»

Мысль впивалась в мозг, как раскаленный гвоздь. Он, Отто фон дер Лютте, чьи конюшни содержали скаковых чемпионов, чей личный поезд курсировал между их поместьями, поступивший на службу не по нужде – семейные дела он вел параллельно через подставных управляющих с поразительной эффективностью, – а из искренней, веры в правое дело. Он видел в этом свой долг – не титулованного бездельника, но истинного аристократа, вкладывающего всего себя в служение стране. И эта девчонка, чья жизнь сейчас не стоила и часа аренды его яхты на Женевском озере, вдруг заставила его сомневаться в очевидности выбора этой службы.

«Я же мог взять ее, просто приказать раздеться, и ей бы пришлось послушаться, выбора у нее нет! Мог бы сразу пометить ее у себя в кабинете, но какого-то черта я выдумал что надо дождаться момента, когда она окрепнет».

Он сжал хрустальный бокал, чувствуя, как хрустят его костяшки. Перед ним вставали двойные видения: изящная линия ее шеи на фоне гобеленов XVI века – и то, как она выгнется в судороге, когда он вонзит в нее зубы. Ее голос, цитирующий Гёте в стенах, слышавших Шопена, – и хриплые, разбитые мольбы, которые он выбьет из нее болью. В нем проснулась не просто не типичная для него необъяснимая жестокость – проснулась жажда осквернения этой роскоши, этого утонченного мира, который вдруг показался ему пресным. Ему хотелось растоптать ее хрупкую интеллигентность, это дразнящее достоинство, заставить ее забыть все, кроме его воли.

«Я заставлю ее плакать у моих ног. Я заставлю ее умолять о пощаде, буду топтать ногами ее нежные золотые локоны, оскверню ее нежные розовые губы. Унижение для нее будет единственной наградой, и конца ему не будет».

Эта мысль вызывала у него тошнотворный восторг. Он не был садистом – до сегодняшнего дня. Но сейчас в нем говорило нечто древнее, хищное, не признающее ни титулов, ни долга. Ему хотелось мучить ее именно потому, что она была прекрасна, была невинна. Потому, что в ином мире он, возможно, ухаживал бы за ней в бальном зале своего берлинского особняка, а в этом – мог только ломать.

Он с силой швырнул бокал в камин из каррарского мрамора. Хрусталь разлетелся с оглушительным треском о решетку работы златоустовских мастеров. Но даже этот взрыв ярости не принес облегчения. Тишина, ставшая еще более зловещей, снова сомкнулась вокруг.

Он метался по комнате, его изысканные манеры растерялись где-то между желанием раздавить ее в ладонях и стыдом за это желание. Он подошел к инкрустированному книжному шкафу, проводя пальцами по золоченым корешкам философских трудов в сафьяновых переплетах, пытаясь найти в них опору. Но все, что он находил – это образ ее испуганных глаз, которые он хотел видеть пустыми и покорными на фоне своей беспримерной роскоши.

Ночь тянулась мучительно. Он сидел в кресле эбенового дерева, сжимая подлокотники, инкрустированные слоновой костью, и чувствовал, как внутри него борются два зверя: воспитанный аристократ, для которого жестокость – признак дурного тона, и новорожденный монстр, жаждущий сломать, унизить, осквернить.

И самое ужасное – он боялся, что победит монстр. Потому что желание причинить ей боль было слаще самого старого коньяка в его погребах и соблазнительнее всех состояний его рода.