Читать книгу Принцип Самаэля - - Страница 2

«Тетенька, вам плохо?» Детский голос зацепил ее застрявшее внимание как крючок.

Лия стояла на остановке, пропустив уже пятый автобус. В руках у нее безвольно висели папки с бумагами. Хаотично подобие порядка. Листики, один за одним стали высыпаться на мокрый асфальт.

Мальчик в желтом дождевике из вежливости попытался их собрать. Но ее пальцы не слушались, и бумаги вновь рассыпались.

«Спасибо, мальчик». Выдавила она.

Пожалуй, она сейчас бы вернулась на работу, в свой офис. Но ей нужно было зайти в квартиру. Пересилить себя. Открыть эту дверь. За которой ничего не осталось от их прошлой жизни.

Начался дождь. Люди с улицы куда-то испарились. Она пошла пешком, не чувствуя под собой мокрого асфальта. Желая, чтобы дождь извел ее своей промозглостью.

Двухэтажный особняк в центре города, где она жила последние годы, был так же мрачен и скуп на эмоции, как и ее настроение. Опустив глаза, Лия втекла в квартиру. Стекло хрустело под обувью. Осколки, поймавшие отблеск раската молнии, лежали на полу вперемешку с обрывками бумаги, пакетов и остатками ссоры.

Воздух в доме был наэлектризован тишиной – той, что наступает после крика, когда звук вырван с корнем, оставив после себя только звон в ушах и ощущение, будто пространство вот-вот лопнет. Это отсутствие висело в комнатах плотно, тягуче, обретая вес. Оно не просто заполняло пространство – оно вытесняло воздух. Сжимало виски, вцеплялось в горло тугой петлей и медленно, неумолимо заполняло собою ту самую полость под ребрами, где еще час назад билось что-то теплое и живое.

Лия стояла посреди гостиной, не чувствуя ничего, кроме приступа тошноты. Ее руки висели плетьми. Все было кончено. Не просто ссора – они случались несколько раз в год. Чаще зимой, или весной. Кончен был сам формат. Формат «мы», формат «любовь», формат «нормальная жизнь». Оно лопнуло, как мыльный пузырь, оставив на ее коже липкую, невыразимую пустоту.

Марк ушел, хлопнув дверью так, что с полки упала фарфоровая пасторальная парочка – подарок его матери. Пастушка разбилась вдребезги. Пастух уцелел, валяясь на боку с глупой, неизменной улыбкой. «Все это ненужный хлам, который мы хранили. Бутафория».

Она не плакала. Слезы казались слишком банальными, слишком ожидаемыми для этой новой, безвоздушной реальности. Она просто была. Была разбитым сосудом, в котором больше не хранилось ничего, кроме эха.

Лия медленно обвела взглядом комнату – отодвинутый стол, криво висящую картину, разбросанные вещи. И поняла: ее одиночество теперь не было несчастьем. Оно было фактом. Основополагающим, фундаментальным, как закон гравитации. И этот факт ждал. Не требовал, не звал. Ждал, как черный алмаз ждет, пока его вынут на свет, чтобы начать поглощать все лучи.

Она сделала шаг. Скрип стекла под ногой прозвучал невероятно громко в этой новой тишине. Ей вдруг стало холодно. Холод исходил изнутри, из той самой щели в груди. Он был знакомым. Но таким, кого бы не хотелось знать. Как прикосновение руки, которую ты никогда не чувствовал, но всегда узнал бы в толпе.

Лия подошла к большому зеркалу в серебряной толстой раме – еще один подарок, символ благополучия, которое сейчас выглядело как пошлый фарс. В отражении стояла бледная девушка с темными кругами под глазами, в мокром пальто и шарфе вокруг тонкой шеи.

«Вот и все?» – прошептали ее губы, но звука не последовало. Звук умер где-то между горлом и ртом, поглощенный новой реальностью. Она медленно прикоснулась пальцами к холодному стеклу зеркала, поверх отражения своего сердца. Подула на него, отчего проступила испарина. Нарисовала крестик.

«Ты существовал все это время? Ждал этого момента, чтобы так случилось?!» – резко выкрикнула она. Вопрос был обращен не к Богу, в которого она не верила. И даже не к демону, в которого она тоже не верила. Он был обращен к самому принципу разрушения. К закону, по которому все, что имеет форму, должно ее потерять. К тишине после последнего слова.

И тишина ответила. Не «да». Не «нет». Она просто приняла вопрос. Приняла, как черная дыра принимает свет – безвозвратно и навсегда. По ее же собственным, рациональным представлениям о вселенной.

В углу комнаты, на подоконнике, стояла ее любимая чашка – простая, фарфоровая, черная, с тонкими стенками. В ней еще оставался кофе. Утренняя попытка начать день «как обычно». Лия оторвалась от зеркала, подошла к окну. Взяла чашку в руки. Глядя в черную, бездонную гладь остывшего напитка, она вдруг поняла, что больше никогда не будет пить его просто так. Отныне каждый глоток будет ритуалом прощания с прошлым.

Слезу она даже не почувствовала. Она упала прямо в бездну чашку.

«Итак, – подумала Лия, глядя в свое отражение – Мы рождаемся в одиночестве, и всегда остаемся одни в конце». – Эта мысль, как аксиома, которую она когда-то приняла без доказательств, теперь вросла в нее осколком. – Но почему так рано? Почему я так несчастлива? Что со мной не так? Кто-то просто дождался, когда я сама приду. В никуда. Чтобы там и остаться».

Она поставила чашку обратно на подоконник. «Я готова. Пусть меня это уничтожит. Все не имеет никакого смысла более»

Последующие ночи после ухода Марка были активной пыткой. Тишина в квартире гудела – низким, навязчивым гулом в ушах. То ли сама пустота, то ли эхо собственных мыслей разгонялись до визга. Она ложилась в кровать, ведь так требовало ее обмякшее тело, но сна не было, лишь вязкое, тревожное бодрствование. Веки были из свинца, а разум – перегретый мотор, который нельзя было выключить. Она видела бесконечный внутренний фильм их расставания. А ещё тысячу альтернативных вариантов, где она сказала не то, сделала не так. Эти мысли грызли изнутри, оставляя после себя ощущение выжженной, кислотной пустоты.

На четвертую ночь, когда пальцы сами начали подрагивать от недосыпа, а отражение в зеркале стало окончательно серым и расплывчатым, она капитулировала. Это было не про слабость. Это было про выживание. Рациональный ум, тот самый, что построил техническую карьеру на расчете нагрузок и сопротивления материалов, требовал технического решения. Сломался сон – почини сон.

Врач в районной поликлинике был усталой женщиной с добрыми глазами за толстыми стеклами очков. Она послушала лаконичный, сухой отчет Лии: «Посттравматическая бессонница. Тревожные мысли. Не могу отключиться».

«Стресс понятен, – вздохнула врач, выписывая рецепт. – Не накручивайте себя. Мозгу нужно помочь забыться. Антанте – мягкое, современное средство. Принимайте за полчаса до сна. Только не увлекайтесь, хорошо? Дайте психике время залатать порезы».

Врач что-то говорила о нейромедиаторах, но Лия видела только ее губы, двигающиеся за стеклами очков, как в немом кино.

«Залатать порезы». Лилия мысленно хмыкнула. Какие порезы? Там была не рана, а пропасть. Но она взяла голубую упаковку с элегантным, абстрактным названием. Антанте. Как музыкальный термин в греческой интерпретации. «В темпе спокойного шага». Ирония была в том, что её жизнь как раз и катилась в тартарары этим самым анданте – неспешно и неумолимо.

Таблетка была маленькой, овальной, цвета слоновой кости. Она проглотила её, запивая водой из-под крана, стоя у того же самого окна. Эффект был не волшебным. Это было химическое отключение. Сознание не погасло, а будто отъехало куда-то вбок, завернулось в толстый слой ваты. Тревожные мысли не исчезли, но потеряли свои острые углы. Они плавали, как тихие, безвредные медузы в мутной воде её восприятия.

И именно в эту химически смягчённую реальность пришли первые по-настоящему яркие сны. Она списывала их на таблетки. Конечно же! Что ещё могло породить такие чёткие, странные образы, как не игра изменённой фармакологией химии мозга? Побочный эффект.

Это было прекрасное, рациональное, удобное объяснение. Оно позволяла не сходить с ума. Оно ставило странные видения на одну полку с головной болью или сухостью во рту – досадными, но понятными последствиями лечения.

Когда она видела во сне контур вазы, которая рассыпалась, она просыпалась и думала: «Ага, символ нашего общего быта. Мозг перерабатывает травму. Интересно, какой именно нейромедиатор за это отвечает?»

Она была архитектором. Она верила в расчёт, в причинно-следственные связи, в материальность мира. «Все эти бредни, что за нами наблюдают, защищают. Красивая, мифологическая обёртка для комплекса неполноценности и экзистенциального страха.»

Таким образом, химический ключ, данный ей, чтобы закрыть дверь в кошмар бодрствования, нечаянно отпер другую. Более тяжёлую, скрипучую, ведущую не в забытье, а в гиперреальность. Но она этого не знала. Пока не знала. Она лишь замечала, что сны стали единственной частью суток, которой она ждала. Потому что в них была не просто вата и пустота. В них была ясность. Пугающая, но – ясность. Там можно было проиграть все назад. Четко увидеть момент своего поражения. Выбрать иной путь, иное слово, и опять проиграть. Колесо жизни крутилось снова и снова. И в этом было ее спасение и наказание.

Она продолжала принимать «Антанте». Теперь уже не только чтобы спать. А чтобы видеть.