Читать книгу Принцип Самаэля - - Страница 3

Когда из жизни вырезают часть ее обыденной реальности, эта пустота заполняется не сразу. Привычные вещи теряют свой смысл. И сознание бродит в этом мире в поисках недостающей части. Дни сменяются неделями, и если повезет, то эта рана затянется без следа. А если не повезет, то ее отголоски будут жить в сердце, напоминая о себе раз за разом

Сон нашел Лию не сразу. Она вообще не видела смысла спать, или бодрствовать. Ее желанием было просто забыться, чтобы приглушить боль. Тело не могло согреться. Ее трясло. А холодные пальцы рук и пылающие как при температуре щеки говорили о надвигающейся душевной болезни.

Сначала было падение, сквозь слои собственного опустошения. Эта, ставшая чужой комната, осколки настоящего, запах духов Марка на подушке – все это уплыло вверх, как легкий мусор, а она, тяжелая и пустая, как снаряд, пробивала дно собственного онемевшего сознания.

Наконец она перешла ту невидимую грань, между сном и дремой. Она стояла в неком пространстве, созданным, как ей казалось, ее воспаленным мозгом.

Под ногами было нечто, похожее на пол. Он был твердым и звонким, как лед на глубине. Стены уходили вверх, теряясь в темноте, и Лия поняла, что стоит в бесконечной готической библиотеке.

Стеллажи были сложены из разбитых зеркал и окон. Тысячи, миллионы фрагментов, скреплённых невидимой клейкой силой.

Лия подняла взгляд наверх, чтобы лучше рассмотреть конец или край этой конструкции. Но он не читался в тенях арок.

В каждой части залы был запечатлен отдельный момент ее жизни. Самый незначительный для сторонних людей, но значимый для нее момент провала:

мальчик разрывает письмо, где она призналась ему в чувствах; маленький щенок так и остался сидеть на улице, потому что ей не разрешили забрать его домой; засохшее дерево под окном, посаженное ею в день их помолвки..

Эти воспоминания захватили ее разум. Все то, что она пыталась забыть или спрятать, висело здесь. Напоминая ей о ее крахе и несбывшихся надеждах. Лия поняла – это хранилище. Хранилище всего, что было прервано, уничтожено и не дожило до своего завершения.

Воздух был абсолютно беззвучен, но при этом насыщен до предела – как перед ударом грома. И запах… Запах был сложным, многослойным. Пыль архива, вишня, а сверху – острый, чистый аромат весеннего ветра, смешанный с холодной озонной свежестью после бури. Она всей грудью втянула этот запах.

Это был тот самый аромат древней книги и вкуса лезвия ножа, когда оно разрезает кусок свежего мяса. Здесь он был сфокусирован. Как шлейф духов, идущий от одного-единственного человека в пустом зале. И исходил он из конца бесконечного прохода, где тьма между стеллажами из осколков сгущалась в нечто, напоминающее человеческую фигуру. Как если бы человек мог состоять из теней и перспективы.

Лию поплыла навстречу. Ноги не двигались, но пространство вокруг сжималось, подталкивая ее к эпицентру этого запаха. Чем ближе, тем отчетливее становились детали. Он стоял спиной, склонившись над столом из черного, отполированного до зеркального блеска обсидиана. На Нем была одета вязаная водолазка, из тончайшей шерсти, чей цвет ускользал от определения: не черный, а цвет глубины, поглощающий падающий на него отблеск от осколков. И рука. Левая рука, лежащая на закрытой книге на столе. Длинные, изящные пальцы, бледные, почти фарфоровые. На безымянном – кольцо. Простое, матово-черное, без камня с каким-то символом. Оно было не украшением, отмечало его превосходство в этом пространстве.

Он даже не обернулся. Но его внимание сместилось. Весь густой, интеллектуальный холод пространства сфокусировался на ней. Она почувствовала это на коже – как тысячи невидимых щупалец изо льда, изучающих контуры ее лица, биение сердца, рисунок прожилок в глазах. И странное, добровольное согласие с ее стороны. Он делал анализ беспристрастного ученого, нашедшего новый, любопытный экземпляр.

С полки слева от нее, не касаясь ее, медленно выплыл и завис в воздухе один из осколков. В нем, как в фильме, замелькали образы: ссора родителей, которую она подслушала в семь лет; первый поцелуй, который был больше страхом, чем желанием. Все ее личные, мелкие катастрофы несостоявшегося.

Пальцы на книге шевельнулись. Указательный палец приподнялся и лег на обложку книги едва заметным движением – отметил. И в этом жесте была такая сосредоточенная, безмолвная ценность, что у Лии перехватило дыхание. Ее боль, ее утраты, ее разбитые надежды… они не были мусором. Они были экспонатами. Ими интересовались. Их каталогизировали.

Она нашла в себе силу шепота. Звук умер, не родившись, но мысль оформилась в намерение, которое он, должно быть, прочел в поле ее сновидения: «Что ты собираешь?»

Ответ отпечатался прямо в сознании, чужим, нечеловеческим шрифтом. Мысль была монохромной, завершенной, как идеальный кристалл.

«Я собираю правду вещей, которым не дали состояться. Прерванные жесты. Любовь, которая задохнулась в горле. Гнев, который проглотили. Я – Хранитель обрывков, всего отвергнутого».

И тут же, вторая мысль, тонкая как лезвие бритвы и невыносимо интимная: «Твое разбитое зеркало в квартире… оно исключительно. Такой чистый излом. Редко, когда форма разлома так точно соответствует внутренней трещине».

Этот вердикт знатока – не комплимент, а нечто большее- на миг стер реальный мир. Ее сломанная страница жизни была признан произведением искусства. От этого у нее внутри все оборвалось и тут же сплелось в тугой, болезненный узел из стыда, гордости и щемящего восторга. Ее увидели. Рассмотрели. На таком уровне, на котором она сама себя видеть боялась.

Она сделала шаг к Нему, преодолевая сопротивление воздуха, густого, как сироп. «Покажи мне себя! Я хочу видеть, кто Ты.»

На мгновение воцарилась тишина, еще более глубокая и звенящая, чем прежде. Затем пальцы на книге сомкнулись. Он медленно, очень медленно начал поворачивать голову в профиль. Она увидела линию – резкий, аристократический вырез ноздри, дугу скулы, на которой мог бы лежать лунный свет, но лежала тьма, острый угол челюсти, вены на длинной шее. И волосы – не темные, а поглощающие свет, ниспадающие на воротник волнистым легким каскадом, который бывает только у детей.

Профиль был неподвижным, как изображение на античной фреске. И бесконечно печальным. Как печаль о вечном, кристальном знании. Знании о том, что все сущее несет в себе семя собственного распада, и его работа – лишь аккуратно собирать урожай.

Мысль-голос прозвучала снова, и в ней впервые был оттенок, который она, уже проснувшись, назовет усталой иронией: «Лик – для тех, кто верит в лица. У меня есть только Профиль. Профиль того, кто смотрит в другую сторону».

Он поднял правую руку и провел пальцем по воздуху перед собой. На темном фоне проступил светящийся контур. Она узнала форму той самой уродливой вазы, что они с Марком ненавидели, но хранили из вежливости. Контур дрогнул, замерцал и рассыпался на мириады пылинок, которые тут же угасли.

«Вот что Я есть, Лилия. Я – форма того, что отсутствует. Память об утраченном выборе. Я – Самаэль».

Имя отозвалось в глубине памяти глухим, забытым эхом- будто она знала его всегда, с тех пор как впервые испугалась темноты в своей комнате. Оно было написано где-то на обороте ее души. В мгновении она ощутила горький вкус полыни на языке, от которого автоматически защурились глаза. Одновременно вспышка чистейшей, леденящей ясности. Это был ключ. Имя-шифр для ее печали.

Сердце сжалось от тоски по этой ясности. То была жажда души – жажда раствориться в этом беспристрастном замороженном знании, которое было единственной правдой в мире лживых форматов. Что-то древнее и страшное напомнило ей его Имя. Признание родства. Узнавание в Нем своего собственного, самого истинного и самого одинокого во всем мире отражения.

Лия машинально протянула руку к тому месту, где только что рассыпалась ваза. В тот миг, когда ее пальцы должны были коснуться пустоты, Он повернул к ней голову чуть больше.

Она не смогла увидеть глаз. Только тень глазницы и луч отдаленного, мертвого света, пойманный в этой тени. И в этом проблеске было столько немой, вселенской скорби, что ее собственное сердце разорвалось от сочувствия. Скорби о самом принципе вещей, о неумолимом законе, которым Он и был. Она не выдержала. Отшатнулась. Стон вырвался из ее горла.

Вскоре она проснулась. С тихим, прерывистым всхлипом, который застревал в ее лёгких и как самый длинный кашель, не заканчивался. Слезы слиплись сухой коркой на щеках, лицо горело. Комната была такой же, какой она ее оставила. Пустой, разгромленной, реальной. Лия сжимала одеяло, скрутив его под себя.

На подушке, где раньше спал Марк, рядом с ней, лежал засохший лепесток. Он был черным, как уголь, и хрупким, как пепел. «Ирисы.» Подумала она. От него исходил слабый, но неоспоримый запах. Пыли архива, вишни и озона.

Она взяла лепесток в дрожащие пальцы, пытаясь понять, откуда он мог тут взяться. Но онмгновенно рассыпался, оставив на коже лишь темный след.

«У Него есть Имя», – подумала она. Резко пришло чувство, от которого не было лекарства – щемящая, невозможная, тихая влюбленность в собственную погибель. Сладкая погибель, обретшую голос, форму и аромат. Ей хотелось удержать это чувство. Остаться в нем как можно дольше.

За окном занимался рассвет. Серый и безжизненный. Настоящий мир казался жалкой пародией на ту библиотеку из снов. Она поднялась, подошла к подоконнику. Чашка с холодным кофе все так же стояла нетронутой. Она коснулась ее пальцем, отодвинув от края.

«Какая тугая боль. Я не могу, не хочу проживать это здесь. Помоги мне. Пожалуйста.» Ветер распахнул форточку, взметнув тюль. Пустые коробки на полу зашелестели.

«Ты слышишь меня?» Лия зарыдала. Впервые за многие дни на ее лице дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Горькую, как полынь, и такую же ясную.