Читать книгу Туман над Пекосом - - Страница 3

Путь на запад

Дорога из Лас-Вегаса вела не на запад – она уходила от него. От пыли, от шума, от обещаний, которые никогда не сбывались. Кейд ехал молча, как будто боялся, что даже звук копыт нарушит хрупкое равновесие между прошлым и тем, что ещё не успело начаться.

Утро было жарким, как раскалённая плита. Солнце поднялось над пустыней, выжигая последние тени. Воздух дрожал над землёй, искажая горизонт, как дурной сон. Конь шёл размеренно, зная: в этой земле спешка – смерть. Кейд не торопил его. У него больше не было цели – только направление.

Он больше не был «Быстрой Рукой». В Лас-Вегасе он оставил это имя вместе с восемью тысячами долларов – частью из которых уже расплатился за молчание хозяйки борделя «Розовый Ангел», частью – за информацию у китайского информатора по имени Ли Вэй, который шепнул ему: «Бригада Санта-Фе идёт на юг. Рубят всё, что стоит на пути. Даже церкви».

Кейд не знал, зачем ему это нужно. Он не искал справедливости. Не мстил. Просто чувствовал: где-то там, за горизонтом, его ждёт нечто большее, чем бегство. Может, покой. А может – последний шанс.

На третий день пути он увидел дым.

Не лагерный, не костровой – чёрный, густой, с запахом гари, машинного масла и свежеспиленной сосны. За холмом, где раньше паслись стада длиннорогих быков, теперь стояли деревянные бараки, рельсы и краны. Люди в униформе – синие рубашки, кожаные пояса, фуражки с золотой нашивкой «SF & Co.» – рубили заборы ранчо, как будто те были просто сорняками на их пути. Один из них даже пел, пока пилил столб: «Railroad Bill, he’s a mighty man…» – песня, которую пели все, кто строил железные дороги. Только теперь она звучала не как гимн свободе, а как похоронный марш для старого мира.

Ранчо «Двойной Ястреб» принадлежало семье Харперов – отцу, двум сыновьям и дочери по имени Элли, которой тогда было лет пятнадцать. Именно она лечила Кейда от лихорадки, когда он лежал полумёртвый в канаве под Тринидадом, после перестрелки с рейнджерами. Она промывала его раны ромашкой, варила отвар из коры ивы, а ночью сидела рядом, держа его за руку, чтобы он не ушёл в тьму. Он не знал, помнят ли они его. Но он помнил её руки – тёплые, уверенные, не боявшиеся крови. И голос, тихий, как шелест травы: «Ты выживешь. Потому что ты ещё не всё отдал этому миру».

Теперь дом Харперов горел.

Пламя лизало крышу, дым клубился в небо, как молитва, которую никто не услышит. Кейд спешился у края поля, привязал коня к остаткам забора и наблюдал. Трое рабочих толкали старика – отца Харперов – к телеге. Старик держал в руках потрёпанную Библию и фотографию жены, умершей десять лет назад от тифа. Его лицо было иссечено морщинами, но глаза – горели.

Один из рабочих, в фуражке с золотой нашивкой и часами на цепочке (значит, не простой работник, а инспектор), кричал:

– Это земля федерального проекта! Ваше право аннулировано! Убирайтесь, пока не вызвали шерифа!

– Мы здесь живём с 1868 года! – хрипел старик, сжимая Библию. – Эта земля – наша по закону! По актам Гомстеда!

– Закон? – усмехнулся чиновник, поправляя перчатки. – Закон теперь едет на паровозе, дедушка. А ты – на кладбище.

Кейд не стал подходить. Не стал кричать. Он просто вынул из седельной сумки бутылку виски – последнюю, что осталась после Лас-Вегаса – сделал глоток и медленно направился к группе. Его шаги были тихими, но каждый – как удар сердца.

– Проблема в том, – сказал он, останавливаясь в десяти шагах, – что паровоз не может ехать без рельсов. А рельсы не могут лежать на земле, которую никто не защищает.

Чиновник обернулся. Его взгляд скользнул по потрёпанной куртке, по пыльным сапогам, по револьверу на бедре – не новому, не блестящему, а потёртому, с царапинами от сотен выстрелов.

– А ты кто такой, странник?

– Никто, – ответил Кейд. – Просто прохожий, который не любит, когда жгут дома перед завтраком.

Один из рабочих – парень с выбитым зубом – потянулся к кобуре. Кейд не двинулся. Только чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло то, что заставило бы замереть даже волка.

– Стреляй, – сказал он. – И я покажу тебе, как быстро твои кости станут частью этого фундамента.

Молчание. Ветер гнал пепел по выжженной земле. Где-то вдалеке завыл койот – одинокий, как сам Кейд.

Чиновник сжал челюсти. Он знал: этот человек не блефует. Такие, как он, не приходят без причины. И не уходят без крови.

– Ты заплатишь за это, – прошипел он. – Компания не прощает вмешательства.

– А я не прошу прощения, – ответил Кейд. – Я предлагаю сделку. Вы уходите. Сейчас. И не возвращаетесь, пока Харперы сами не решат уехать. Иначе… – он кивнул на мешок у седла. – У меня есть деньги. И связи. И желание сделать так, чтобы ваш паровоз сошёл с рельсов прямо в пропасть.

Это была блеф.

Но блеф, подкреплённый холодным взглядом, репутацией и уверенностью человека, который уже потерял всё, кроме жизни, – самый опасный вид правды.

Чиновник колебался. Он знал, что Санта-Фе платит за тишину, а не за скандалы. А этот парень – он создаст шум. Большой.

– Уходим, – бросил он наконец.

Когда они уехали на телеге, поднимая столб пыли, старик Харпер подошёл к Кейду. Его руки дрожали, но голос – нет.

– Ты… МакКаллан?

– Был таким, – ответил Кейд.

– Почему ты помог?

– Не знаю. Может, потому что однажды ты дал мне воды, когда я не стоил и цента. А твоя дочь… – он замолчал. Не хотел произносить её имя. Не сейчас.

Он достал из мешка тысячу долларов – почти всё, что осталось после Лас-Вегаса. Банкноты были потрёпаны, но настоящие.

– На новый забор. И на адвоката. Если они вернутся – пусть приходят ко мне.

– А ты куда? – спросил старик.

Кейд посмотрел на запад, где солнце садилось за рельсами, будто пытаясь убежать от них. Там, за горизонтом, начиналась пустыня, где ещё не ступала нога инженера, не легла ни одна шпала.

– Туда, где ещё не проложили дорогу.

Он сел на коня и уехал, не оглядываясь. Но в тот вечер по всему округу – от ранчо до железнодорожных будок – пошла молва:

«Есть человек, который не боится железных дорог».

А в офисе Санта-Фе в Альбукерке уже составляли его описание.

И готовили ответ.