Читать книгу Рассказы Пустошь - Группа авторов - Страница 1

Разговоры о страхе перед одиночеством вызывают усмешку и сожаление. Разве можно бояться этого? Одиночество приводит твои мысли в порядок, ты становишься честен по отношению к себе и окружающим. Да нет, ты просто глядишься в свое зеркальное отражение. Гораздо хуже, когда в твоей душе поселяется пустошь, изъедающая все изнутри: тебя предал друг, ты разочаровался в человеке, которого считал образцом для подражания, разлюбил любимую женщину, твой ребенок отдалился от тебя и стал чужим…. Ты…

Знаете, это как оказаться в глухом, холодном лесу, в непролазной чащобе, и очутиться на совершенно голой поляне, где нет ни травинки, ни цветка. И совершенно ни одной птицы. Только гнетущая тишина и мертвая земля под ногами.

Мысли больного человека прервались резко открывшейся дверью в палату. Рябой санитар с непримечательным лицом завез на кровати-каталке недвижное тело пациента, помог следовавшей за ним пожилой медсестре переложить его на вторую кровать у окна и быстро укатил обратно. Женщина со знанием дела воткнула в недвижную мужскую руку иглу с катетером, посмотрела уровень капельницы с жидкостью на штативе и обернулась ко второму, более молодому мужчине.

– Ты не передумал? Точно? – Увидев его утвердительный кивок, она добавила, – хорошо, я скажу лечащему врачу. Он идет навстречу, раз за ним некому дома ухаживать. Пусть на праздники полежит тут, может, полегчает.

Женские плечи в белом халате поднялись и опустились в знак понимания того, что произнесенные только что слова ничего не значат. Совершенно ничего. Дверь в палату захлопнулась, в воздухе повисла ее последняя фраза: «Если что, беги в дежурку».

Мужчина сел на кровать, откинулся спиной на дохлую подушку, прислоненную к покрашенной в казенный цвет стене, и стал смотреть на катетер. Раствор по капельке струился вниз, попадал в недвижную руку пациента и еле двигавшаяся вверх на груди человека простыня с серым одеялом говорили, что он еще жив.

Ночью ему приснилась бурая собачья голова. Она лежала на голой поляне и, наверное, охраняла ее. Когда к голове со всех сторон осторожно подбирались крысы, недоверчиво принюхиваясь острыми носами, собачья голова молниеносно оживала и начинала кромсать крыс налево и направо. От такого сна он проснулся в холодном поту и обомлел.

Прямо перед ним на второй кровати сидел и улыбался вчерашний пациент, мужчина лет шестидесяти, курносый, с проседью в темной шевелюре.

На то, чтобы познакомиться, ушла одна минута. Его звали…, да какая разница, как его звали.

– Ну, ты даешь. Мне вчера врачиха сказала, что ты не жилец, четвертая стадия легких…, а ты вроде оклемался после операции. Что улыбаешься?

Мужчина действительно улыбался, пусть через силу, но все же улыбался. Удивительно.

– А у тебя что?

– Да так, ерунда. Геонгиома выскочила и начала потихоньку увеличиваться над ухом. Мне ее вчера вырезали, прижгли электродом, зашили стежком, через неделю уберут швы.

Пока более молодой говорил, более старший с пониманием кивал головой, но вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным.

– Никогда не отчаивайся и не унывай. Понял? – Увидев ответный кивок, он добавил, – мне в туалет надо. Отлить. Поможешь? Я пока боюсь один идти. Голова кружится.

– Конечно.

Через несколько секунд стало ясно, что даже с чужой помощью до туалета не дойти. Мужчина начинал заваливаться при первом шаге. Но решение нашли тут же. На подоконнике стояла пустая литровая банка из-под сока.

– Ой, извини, я тебе на руку немного попал. – В голосе слышалось столько огорчения. Сильному мужчине трудно переживать свою немощь.

– Да не переживай. – Добровольный помощник унес банку в туалет, помыл там руки и быстро вернулся назад. Сосед лежал в постели совершенно обессиленный, будто ему пришлось подниматься высоко на крутую гору.

Так, лежа, они разговаривали примерно час, потом забывались сном, потом снова разговаривали. В обед медсестра принесла им две тарелки с остывшими блинами из манной каши и два стакана жидкого чая. Чай они выпили, а блинами стали перекидываться друг другу, как летающими тарелками, пока оба блина не столкнулись в полете и не упали на пол. Смеху было. Молодой мужчина приоткрыл окно и накрошил манку на подоконник. Через минуту там чирикали воробьи и ворковали голуби.

На Шафиева через дорогу работал продуктовый. Скинулись деньгами. Ходячий быстро принес из магазина яблоки, курагу, сыр, яйца и зелень. Колбасу отобрала строгая дежурная, сказала, что им сейчас ее есть нельзя. Ладно, пусть ест персонал.

Изредка в дверь просовывалась чья-нибудь голова:

– Ребята, курить есть?

– Нет.

– Жаль.

– Какой тебе сейчас курить, придурок, иди уже, – дверь с сожалением закрывалась.

После обеда приходила другая молодая медсестра в приталенном белом халате, с тугой черной косой из-под колпачка. Ставила обоим мужчинам градусники, проверяла температуру.

– Айсылу, ты башкирка?

-Да.

– А как будет по-башкирски «зарезать»?

– Хуярга.

– А зарежь?

– Хуй…Да ну вас! – Девушка сверкала белками красивых карих глаз навыкате, улыбаясь, краснела здоровым румянцем на щеках, забирала градусники и пулей вылетала из палаты.

Они смеялись. А еще у зрелого соседа на тумбочке стоял ноутбук.

Он пока что был слаб, поэтому говорил, что надо поставить в поиске в ютубе.

– Набери Далиду «Же съуиз маладе». Послушаем.

Далида пела так, что в жилах начиналась дрожь, а потом обдавало жаром.

– О чем она поет? – Молодому становилось вдруг нестерпимо интересно. Раньше он не слушал такую музыку, все больше блатняк, шансон или металл.

– Она стоит одна в толпе. Ей не к кому идти, не с кем говорить. Она влюблена в мужчину, который, наверное, того совсем не стоит. И безмерно страдает.

– Это в песне?

– Нет, это я так считаю. Если тобой пользуются, нужно немедленно прерывать связь и уходить, чтобы в душе не образовалась пустота.

– Значит, в душе у женщин тоже может образоваться пустошь?

Зрелый мужчина ничего не ответил, только внимательно посмотрел на молодого и кивнул. Он прерывисто дышал, смотрел в потолок, потом закрыл глаза. Наверное, устал.

Иногда зрелый мужчина коротко разговаривал с какой-то женщиной, по характеру общения можно было догадаться, что с дочерью.

– Ты не передумала? Хорошенько все взвесь. – Потом он бросал мобилу на тумбочку.

Рядом с диспансером в прямой видимости стоял роддом.

Тут лежали роженицы, женщины на сохранение и отказницы в отдельной палате. Девушки, желавшие прервать беременность, обслуживались на первом этаже. Палату для отказниц все без исключения с презрением называли «кукушкина каморка».

К ним в палату тоже заходила медсестра, проверяла самочувствие пациенток. Но на этот раз зашла статная, породистая врачиха. Все в ее фигуре дышало покоем, грацией и добротой. Женщина прежней советской школы. Вслед за ней забежала, как к себе домой пестрая кошка Бусинка, всеобщая любимица роддома. Мордочка ее напоминала облитый охрой и чернилами треугольник. Она запрыгнула на кровать к лежавшей там девушке, понюхала ее и легла прямо на большой живот.

Врачиха стояла у окна, смотрела на диспансер и краем глаза наблюдала за молодой дурочкой на кровати. Девушка гладила кошку.

– Буся, Буся. Елена Викторовна, а вас тут за кошку не ругают? Все же это роддом, тут же гигиену нужно соблюдать. Бусенька, какая ты холеная, сытая, какой у тебя животик полный. Небось, все кормят тебя до отвала.

Кошка перевернулась на спинку и позволяла девушке гладить себе пушистый животик.

– За чистоту и гигиену не волнуйся. Живот у Буськи округлый не от еды, она скоро рожать котят будет.

– А куда вы их потом деваете? Это же проблема. За ними же уход нужен. – Девушка хотела сказать еще что-то, но осеклась. Она прекрасно поняла, что перед ней расставили ловушку.

Врачиха говорила спокойно, без резкости в голосе и нажима. Кошка в данном случае становилась ее последним аргументом. Зато каким!

– Бусинка привита нашими коллегами ветврачами и отглистогонена. При любой проверке мы ее прячем. У нас стукачей нет. Котят мы раздаем в хорошие руки, мир не без добрых людей. Не все же так жестокосердны, чтобы прерывать зарождающуюся жизнь или идти в отказ.

Девушка перестала гладить кошку. Ей сдавило дыхание.

– Елена Викторовна, вы же знаете мое положение…, – она хотела сказать еще что-то. По девичьим щекам текли слезы.

Врачиха забрала у девушки кошку, гладила ее, улыбалась, затем строго поманила девушку к окну. Та покорно встала с постели и подошла к ней.

– Смотри. Видишь? Онкодиспансер. Улицу Шафиева в народе называют Долиной смерти. Там даже с одиннадцати ночи до семи утра ездить нельзя, знаки висят, чтобы больных не тревожить.

– Знаю. Там сейчас мой отец. Ему плохо. Если я рожу, кто будет за ним ухаживать? Одна я не справлюсь. Понадобятся деньги. Вам легко говорить…

Девушка прерывисто дышала, шмыгала носом и утирала слезы. В груди у нее застыли боль и обида, и она задыхалась, не зная, что дальше сказать.

Кошка на руках врачихи, перестала мурлыкать, пристально смотрела в глаза девушки, вытянув шею и насторожив ушки.

– Твой отец там, это так. Да. Он сейчас связан единственной ниточкой с тобой. С твоим будущим ребенком. А ты хочешь ее порвать? Нет, не закрывай лицо. Смотри туда. Видишь, там люди. Они всегда подходят к окнам и машут нам, зная, что здесь роддом и здесь зарождается каждый день новая жизнь. Не смей отворачиваться! Они и тебе машут! Помаши им! Дай шанс своему отцу, девочка.

Женщина поставила кошку на подоконник, привлекла к себе содрогающуюся от рыданий девушку, обняла ее и тихо гладила. Постепенно она успокоилась.

– Ну, помаши.

Та посмотрела в сторону диспансера. Там у окон действительно стояли люди. Они махали ей, мужчины и женщины. Она сумела поднять руку и робко помахала в ответ.

Врачиха победоносно вышла из кукушкиной каморки.

Одна рука девушки гладила кошку на подоконнике, другая лежала на груди. Потом она нащупала в кармане халата телефон, набрала номер и позвонила:

– Пап, здравствуй, я передумала. Да…, да…, да… – Губы девушки расплылись в счастливой улыбке, пестрая кошка терлась головой об ее живот. В комнату зашла приземистая татарка – кастелянша. Она махнула рукой:

– Давай, знащит, брыс атсюда. Нещива тут дилат. Иди в «Пятую» к девощкам. Тибе там пастилили. Ай Аллам, Аллам, рахмят. Нинди зур гынога ыщкынды. (Ах, Боже, Боже, спасибо. Какой большой грех сорвался).

Рождественская неделя прошла быстро. Обычно больных стараются на праздники отправить домой, чтобы не портить врачебную статистику смертности. Но в коллективе больницы сжалились над тяжелым пациентом. Дома у него никого не было, а родная дочь лежала рядом в роддоме на сохранении. И тот мужчина, что помоложе, попросил разрешения тоже остаться в больнице, чтобы поухаживать за тяжелым больным.

Сегодня за окном шел снег. Большие белые хлопья торжественно падали на землю. Сосед попросил найти в ноутбуке песню Демиса Руссоса. В последние четыре дня он как-то чаще стал улыбаться, шутил, вообще был весел и светел лицом. Дочь звонила ему теперь постоянно, утром и вечером, и даже в обед. Незабвенный Руссос протяжно, растягивая гласные, запел песню «Сувенир». Мужчины заворожено слушали. Затем молодой сосед спросил старшего:

– О чем он поет?

– Он признается женщине в любви и говорит, что приготовил ей сувенир.

– Круто. Я тоже своей бывшей купил шубу, а она ей не понравилась. Хотел сделать сюрприз. Деньги откладывал, копил.

– Бывает.

Они посмотрели фильм «Ворошиловский стрелок», поговорили еще немного о жизни и отвалились в ночь на боковую. Утром медсестра дотронулась до молодого мужчины и сказала тихим голосом, чтобы не разбудить другого пациента, идти в перевязочную, снять шов на голове. Обратно пациент шел по коридору с легким сердцем, шов зажил ровно, волосы на выбритом месте отросли щетиной. Было приятно ощупывать на ходу пальцами то место, где уже отсутствовал нарост. Когда он зашел в палату, то удивился. Рябой санитар склонился у ног спящего больного и что-то там делал. Мужчина медленно обошел санитара, тихо сказал:

– Зачем будишь, пусть спит.

Санитар как раз ловко повязал бирку на большом пальце ноги у человека в кровати, обернулся к вошедшему, с усмешкой заметил:

– Конечно, пусть спит. – и вышел.

Лицо у пожилого соседа выражало полный покой. Только по впалым щекам разлилась легкая, восковая желтизна. Молодой мужчина медленно осел в кровать, тупо смотрел на бездвижное тело. Неожиданно встал, закрыл лицо простыней, вдруг передумал, открыл его снова и натянул одеяло на ногу, чтобы не видеть бирку. Зазвонил телефон покойного.

Звонила дочь:

– Алле, кто это? Сосед по палате? А где папа?

– Вы знаете, он сейчас в процедурной. Что мне ему передать?

– Передайте отцу, что у него внук родился. Вес три шестьсот. Я хотела с ним посоветоваться, как назвать ребенка.

– Знаете, он только вчера говорил, что хочет наречь внука своим именем. Вы не против?

Девушка обрадовалась и сказала, что она так и запишет в метрике журнала.

Прошло два года. В воскресный солнечный день на мосту через скоростную магистраль Салавата, перекинутого на стыке Сагита Агиша и Революционной, молодая женщина и ее двухлетний сын стояли посередине тротуара и через перила махали руками быстро едущим внизу автомашинам. В ответ им сигналили клаксонами, фарами и тоже махали из кабин несущегося транспорта. Мимо женщины и мальчика проходил мужчина. Он с удивлением остановился, спросил:

– Вы, что, ангелы? – Женщина улыбнулась в ответ, ничего не ответила и продолжила махать рукой вместе с сыночком. Мужчина тоже улыбнулся и пошел дальше. В груди его будто что-то растаяло, расцвело, жар-птица пронзила душу изнутри и пропала холодная, жуткая пустошь, так сильно давившая на сердце.