Читать книгу Песнь трёх солнц - Группа авторов - Страница 2

Шаттл «Альтаир» не должен был петь. Это было невозможно – в вакууме не распространялся звук, а в атмосфере Триара, судя по предварительному сканированию, плотность воздуха составляла всего 0.8 от земной, слишком мало для резонанса металлических обшивок. И всё-таки «Альтаир» пел. Низко, в под infrasound диапазоне, где звук перестаёт быть слышимым и становится ощущением в костях – чувство, которое Ева испытала впервые, когда застегнула ремни командного кресла.

– Гармоника Брамса, – пробормотал Моро, не отрываясь от панели навигации. Его пальцы дрожали, но не от страха – от возбуждения. Инженер-terraformист всегда дрожал перед неизвестным, как художник перед чистым холстом. – Вы слышите? Вибрация двигателей попадает в резонанс с… с чем-то.

– С корпусом, – предположил Кай, сидящий позади. Он держал в руках пробирку с земными семенами пшеницы, пристегнув её к комбинезону шнурком – ритуал суеверного фермера. – Термическое расширение металла при входе в атмосферу.

– Нет, – Ева нажала на кнопку внешних микрофонов, и в кабине заполнился шум. Не рев воздуха – другой шум. Музыкальный. Как будто кто-то глубоко внизу, в фиолетовых облаках, натянул струну из самого пространства. – Это не мы. Это оно.

«Альтаир» вошёл в атмосферу Триара не как метеор, а как игла, впитывающая краску. Фиолетовый свет пропитал иллюминаторы, превратив кабину в лавандовый аквариум. За стеклом не было неба в земном понимании – был градиент дурмана: от багрового у горизонта, где красный карлик вязко опускался в свои собственные океаны пара, до ультрафиолетового зенита, где свет становился почти материальным, тысячными иглами, впивающимися в сетчатку.

– Высота 20 километров, – голос Моро звучал отстранённо, словно он читал чужой некролог. – Температура наружного воздуха +15. Состав… странно.

Ева посмотрела на экраны. Газовый анализатор показывал 78% азота, 21% кислорода, следы аргона. Идеально земная смесь. Слишком идеально. Как будто планета подстроилась под них, примерила их биологию, прежде чем позволить приземлиться.

– Гравитация, – сказал Кай, и в его голосе зазвучали тревожные ноты. – Проверьте гравитацию.

Ева взглянула на индикатор. 1.05g. Нормально. Но потом цифры дрогнули. 0.98g. 1.12g. 1.00g. Пульсация, как сердцебиение.

– Локальные флуктуации, – пробормотала она, хотя знала, что это невозможно. Гравитация не пульсирует, как она не моргает. – Моро, держите курс на координаты структуры. Мы садимся в трёх километрах от неё.

– Там плоскогорье. Нет ветра. Идеально для первой высадки, – Моро ввёл данные, но его брови сомкнулись. – Хотя… смотрите на радар.

Экран показывал рельеф. Но рельеф дышал. Линии контуров плавали, как экг больного сердца, то сжимаясь, то раздуваясь. Планета была живой не в метафорическом смысле – она подавала признаки жизни на геологическом масштабе.

Шаттл прорезал слой облаков, и они увидели поверхность.

Земля – мёртвая, как асфальт. Чёрная, блестящая, словно отполированная миллионами лет ветра. Но не пустая. По всей поверхности простирались золотые прожилки – не реки, не жилы руды, а что-то органическое, пульсирующее мягким светом. Они образовывали сеть, похожую на нервную систему гиганта, и центр этой сети – тот самый «город», который они видели из орбиты.

Теперь, вблизи, он не выглядел постройкой. Это был кристалл, но кристалл, выращенный, а не высеченный. Прозрачные стены велись кверху на километр, преломляя фиолетовый свет в спектр, который не имел названий в человеческом языке. Внутри кристалла двигались тени. Не от облаков – от чего-то внутри.

– Там кто-то есть, – прошептал Кай.

– Там что-то есть, – поправила Ева. Она не хотела неизвестное, не хотела повторять ошибок колониализма, приписывая человеческие черты теням. Но её сердце колотилось в горле, и это было не от перегрузок.

«Альтаир» коснулся поверхности так легко, что Ева не сразу поняла, что посадка завершена. Нет толчка. Нет скрежета. Планета приняла их, как подушка принимает голову.

– Давление выровнено, – Моро выдохнул, и его дыхание было громче, чем должно быть. – Внешняя среда… пригодна для дыхания. Без скафандров, капитан. Технически.

Ева разстегнула ремни. Её руки двигались медленно, словно сквозь воду. В кабине пахло озоном и… сладостью. Как после грозы, как в теплице с перезревшими персиками.

– Стандартный протокол, – сказала она, хотя голос ей изменил. Он звучал тихо, почти устало. – Кай, подготовьте биодатчики. Моро, активируйте terraform-яйца. Мы выходим.

– Капитан, – Моро повернулся, и его лицо было бледным в фиолетовом свете. – Вы слышите? Теперь громче.

Они замерли. Вне шаттла, в чёрной почве, в золотых жилах – пела планета. Не метафора. Реальная музыка, глубокая, полифоническая, использующая гравитацию как струны арфы. И в этой песне не было агрессии. Было любопытство.

Люк открылся с шипением. Воздух ударил в лицо – тёплый, влажный, тяжёлый, как дурман. Ева спустилась по трапу первой, и её ботинок коснулся триарской земли.

Она ожидала пыли, песка, камней. Но поверхность была… мягкой. Не как грязь, не как мх. Как кожа. Чёрная, блестящая, согретая изнутри. И под ней – пульсация. Медленная, раз в десять секунд, волна поднималась под её ногами и уходила к горизонту, к кристаллу.

– Гравитация здесь 0.9g, – сообщил Кай, глядя на прибор. – Но я чувствую себя тяжелее. Как будто… как будто на меня давят.

– Это не гравитация, – Ева присела на корточки и коснулась земли голой рукой. Почва была тёплой. Живой. – Это внимание.

Моро выкатил контейнер с terraform-яйцами – сферами размером с дыню, содержащими нанитов-почвенников, генетически модифицированных бактерий и семена земной травы. Они должны были превратить фиолетовую пустыню в зелёную лужайку за шесть месяцев. Он установил первое яйцо на землю и активировало.

Ничего не произошло.

– Система не отвечает, – Моро постучал по сфере. – Батареи полные, но… они не выходят из диапаузы.

Ева посмотрела на яйцо. На чёрной земле оно выглядело чужеродным, уродливым – белый пластик, грубый металл, насилие над эстетикой мира. И вдруг она поняла: яйцо не работало, потому что почва не позволяла. Потому что здесь не было мертвой материи, которую можно было бы перепрограммировать. Здесь всё было занято.

– Уберите его, – сказала она резко. – Немедленно.

– Но капитан, без тераформирования мы…

– Я сказала уберите!

Моро вздрогнул и схватил яйцо. Но было поздно.

Земля под ними содрогнулась – не как землетрясение, а как вздох. И тогда началось странное. Золотые жилы в почве ярко вспыхнули, и свет побежал по ним к шаттлу, как электрический импульс по нерву. Воздух сгустился, приобретая вес и текстуру. Ева почувствовала, как её волосы встали дыбом не от статического электричества, а от чего-то другого – от изменения локальной физики.

– Назад! – крикнула она. – В шаттл!

Но двери шаттла захлопнулись. Не механически – они срослись с рамой, металл стал цельным, как будто его таким отлили. На панели управления, видимой через иллюминатор, замигали огни тревоги, но бесшумно – звук поглотил плотный воздух.

И тогда они появились.

Не из-за горизонта, не из кристалла. Они выросли из земли. Чёрные, как почва, с золотыми прожилками, светящимися изнутри, человекоподобные фигуры без лиц выступили из гладкой поверхности, словно из воды. Их тела были непрерывны с землёй – ног не было, только слившиеся с почвой ступни, корни.

Соласты. Не народ. Не существа. Скорее… проявления. Антитела планеты.

Они не двигались. Они просто существовали, три фигуры, окружившие людей треугольником. И в воздухе повисло ожидание, такое же давящее, как перед грозой.

Ева замерла. Её рука инстинктивно потянулась к бластеру на поясе – оружие последнего шанса, запрещённое протоколом первого контакта, но обязательное по уставу. Но она не выхватила его. Вместо этого она опустила руку и сделала шаг навстречу ближайшей фигуре.

– Мы… – её голос звучал глухо в плотном воздухе. – Мы пришли мирно.

Соласт не ответил. У него не было рта. Но золотые линии на его теле вспыхнули brighter, и Ева услышала голос. Не в ушах – в голове. Вибрацию, формирующую слова без звука.

«Пепел. Вы несёте пепел в утробу мира.»

Это было не предложение. Это был диагноз.

– Нет, – прошептала Ева, чувствуя, как холодок пробегает по спине. – Мы несли пепел. Но мы больше не хотим…

«Слишком поздно. Пепел уже здесь.»

И тогда Кай закричал.

Не от боли – от ужаса. Он смотрел на свои руки. Кожа на них начала менять цвет, впитывая фиолетовый свет, становясь лавандовой, синей, чужой.

– Что со мной? – его голос дрожал. – Что это?

Ева бросилась к нему, но земля под её ногами вдруг стала скользкой, мягкой, как смола. Она упала на колени, и почва под ней сжалась, поймав её в мягкий, но неумолимый захват.

Соласты приблизились. Их золотые линии пульсировали в такт биению планеты. Один из них поднял руку – если это можно было назвать рукой – и коснулся Кая.

Контакт длился долю секунды. Но в этот миг Кай увидел что-то – глаза его расширились, зрачки стали фиолетовыми, и он прошептал:

– Они не дети звёзд. Они… песнь гравитации. Они ждали нас, чтобы…

Он не договорил. Соласт отдернул руку, и Кай упал на чёрную землю, без сознания, но дышащий. Его кожа оставалась фиолетовой.

Ева схватила его, оттаскивая к шаттлу. Но двери были заперты. Земля тянула их вниз.

«Первый урок,» – голос в её голове был теперь множественным, хором, звучащим из самой планеты. «Вы не колонисты. Вы семена. И семена должны сначала умереть, чтобы прорасти.»

Золотой свет окутал их, и Ева потеряла ориентацию в пространстве. Небо оказалось внизу, земля – вверху. Гравитация инвертировалась, и они повисли в воздухе, прижатые к невидимому потолку, в то время как фиолетовое солнце смотрело на них глазом мира, который не желал быть покорённым.

Он желал быть услышанным.

И в последний момент, прежде чем сознание ушло в темноту, Ева поняла: они привезли сюда не только семена и нанитов. Они привезли шаблон – шаблон поведения, шаблон потребления, шаблон земной жизни. И планета, эта живая, дышащая, певучая планета, смотрела на этот шаблон и решала – допустить ли его в свою симфонию, или выбросить, как чужеродное тело.

Пепел Земли пытался засорить утробу мира. И мир отвечал.

Тьма опустилась не резко, а как фиолетовый закат – медленно, мягко, с обещанием, что утро будет другим. Но будет ли оно человеческим – этого Ева уже не знала.