Читать книгу Последний день памяти. Пробуждение 2042 - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Город за спиной догорал. Дым тянулся вдоль горизонта чёрной полосой, жирной и тяжёлой, похожей на шрам, который мир не успел перевязать. Винсент шёл, не оглядываясь. Правило: не смотреть на то, что нельзя исправить. Чьё правило, не помнил. Но оно работало, как всё, что осталось от стёртой жизни: без объяснений, зато без сбоев.

Асфальт размяк под ногами – вязкий, местами проваливался под каблуком, как тесто. Два года без зимы превратили дорогу в больное тело: трещины разъедали полотно, из каждой лезла трава – заполоняющая зелёная мощь. Мох покрывал стены домов, фонарные столбы, дорожные знаки, как будто природа вернулась и занялась ремонтом по собственному проекту.

Жара давила с неба и поднималась от земли одновременно, и между этими двумя прессами Винсент шёл, как между ладонями, которые медленно сжимаются. Пот высыхал прежде, чем успевал стечь. Губы трескались. Воздух пах нагретым металлом и пылью.

Инвентаризация:

Вода – 500 мл. При такой температуре и нагрузке – часов на шесть, если не больше. Еда – четыре сухаря. На сутки, если растягивать. Оружие – складной нож, лезвие восемь сантиметров. Капсулы – четыре штуки, назначение неизвестно, но тело знает. Связь – рация без антенны, одна частота ловит. Знания о себе – умею драться, думаю, как военный, имя – Винсент. Остальное – ноль.

Шёл три часа. Экономил воду – глоток раз в сорок минут, не чаще. Тело подсказывало ритм. Кто-то когда-то научил его ходить по жаре – распределять нагрузку, дышать через нос, не разговаривать на ходу.

Машина стояла поперёк дороги – внедорожник, пыльный, с ключами в замке. Подошёл, протянул руку к двери – и остановился, не коснувшись. Волосы на предплечье встали дыбом.

Статика. Нет – электричество. Кто-то подключил аккумулятор к корпусу. Ловушка? Защита. Кто-то жил в машине и не хотел незваных гостей.

Обошёл. Внутри пусто. Ушли. Но ловушку не сняли.

Записал мысленно: машины не трогать.

Надписи начались у заправки.

Углём, краской, мелом. На стенах, на асфальте, на проржавевших вывесках – как следы пальцев, которые оставляет утопающий на всём, до чего дотянется.

«Идём на запад. Там безопасно.»

«Вода кончилась. Если найдёте – оставьте у дерева.»

«Маша, если читаешь – я у моста. Жду. Дерек.»

«Не ходите к складам – там стреляют.»

У последней надписи задержался. Дерек ждал Машу. Может, дождался. Может – нет.

Поднял уголь:

«Дерек – иди на запад. К городу. – Винсент.»

Не знал, жив ли Дерек. Но оставил – как маяк. Маленький, бессмысленный, бумажный кораблик, брошенный в реку. Но маяк.

Дальше, под каждым посланием:

«Свет ведёт. – В.»

Зачем? Не мог объяснить. Но каждый раз, когда писал – внутри теплело. Что-то далёкое, детское, настоящее.

Плач он услышал раньше, чем увидел источник.

Тонкий, надрывный, с хрипом – так плачет ребёнок, у которого кончились силы, но не кончилось горе.

Сошёл с дороги, двигаясь вдоль кустов. Рука на ноже, но не доставать – ребёнок. Глаза – вперёд. Периферийное зрение – по сторонам.

За автобусной остановкой – мальчик. Лет десяти. Сидел на земле, обхватив колени, раскачивался. Рюкзак рядом – пустой, вывернутый наизнанку.

Один. Тощий. Губы белые, потрескавшиеся.

– Эй, – тихо. Не резко. Как говорят с испуганным животным.

Мальчик вскинул голову. Глаза – огромные, красные, в синих полумесяцах обезвоживания.

– Не подходи!

– Не подхожу. Стою здесь. Ты один?

– Был с мамой. Потом она… ушла за водой. И не вернулась. Два дня.

Два дня. Без воды. На такой жаре.

Винсент медленно достал бутылку. Поставил на землю. Отошёл на три шага.

– Пить быстро нельзя. Маленькими глотками. Считай до трёх между глотками.

Мальчик смотрел на бутылку, потом на него, потом снова на бутылку – голод и страх дрались в его глазах, и голод победил. Подполз, схватил, начал пить жадно, захлёбываясь.

– Медленнее! – резче. – Считай. Раз, два, три – глоток. Раз, два, три – глоток.

Мальчик закашлялся, но послушался. Пил. Считал. Дышал. Пил.

– Как тебя зовут?

– Тим.

– Винсент. Куда мама ушла?

– К колодцу. Туда – показал на север.

– Далеко?

– Она сказала – час. Но не вернулась.

В этом мире час пешком – это расстояние, за которым могло случиться всё.

Два варианта: мать жива и не может вернуться – ранена, заблудилась, попала в чужие руки. Или мертва. Третий вариант: ушла специально, бросила – существовал, но Винсент не стал его озвучивать.

– Тим. Я иду на запад, к городу. Там люди, порядок, еда. Пойдёшь со мной?

– А мама?

Вопрос, на который нет хорошего ответа. Только честный.

– Оставлю ей знак. Куда мы пошли. Если жива – найдёт.

Мальчик смотрел долго – по-взрослому, тяжело, как будто прожил не десять лет, а сорок.

– Ладно.

Написал на стене остановки:

«Мать Тима – он со мной. Идём на запад, к городу. – Винсент.»

Шли. Тим плёлся сзади него – ноги заплетались, но не жаловался. Упрямый.

Жара поднималась к полудню, и воздух стал почти твёрдым – горячий, влажный, тяжёлый, как мокрое полотенце на лице. Асфальт под ногами плыл маревом.

Через час Тим замолчал. Через полтора – начал шататься. Через два – упал.

Винсент обернулся на звук – мальчик лежал на дороге, белый, губы серые, зрачки расширены. Дышал часто и мелко, как птица.

Тепловой удар.

Слова пришли вместе с действием – одновременно, как вспышка: подхватил, перенёс в тень под навесом остановки, положил на бок, голову ниже. Снял с себя куртку, смочил водой – последней водой – обернул Тиму шею, запястья. Ноги поднял на рюкзак.

– Тим. Тим! Открой глаза.

Мальчик застонал. Веки дрогнули.

– Дыши медленно. Через нос. Считай – помнишь? Раз, два, три.

Действия шли впереди мыслей – не как рефлекс, а как чтение с листа: он знал следующий шаг раньше, чем мог объяснить почему.

Медицинские действия – не врачебные, но полевые. Первая помощь. Натренированная. Вбитая повторениями, которых он не помнил.

Кто меня учил этому? Инструктор? База? Учебный лагерь?

Образ мелькнул – короткий, как вспышка спички: бетонная комната, запах пота и оружейного масла, чей-то голос: «Если боец упал – ты не врач. Ты время. Купи ему время до эвакуации.»

И пропал.

Тим открыл глаза. Мутные, но живые.

– Дядя Винсент…

– Лежи. Не вставай.

– Я умру?

– Нет. Не сегодня.

Мальчик попытался улыбнуться. Не получилось – губы слишком сухие. Но попытался.

– Дядя Винсент?

– Да.

– Ты военный?

Пауза. Длинная, как дорога впереди.

– Почему спрашиваешь?

– Ходишь так. Смотришь по сторонам, а голову не поворачиваешь. Как военные в кино.

– Не помню. Может быть.

– А кого ты помнишь? Семью?

Вопрос ударил – не в голову, в грудь. Что-то сжалось: не мысль – ощущение. Тепло. Маленькая рука в ладони. Запах – детский шампунь, клубничный. Высокий голос: «Папа, смотри!»

– Чувствую, что были… жена… дочь… но лиц нет. Только тени.

– Как призраки?

– Вроде того. Тёплые призраки.

Тим кивнул серьёзно:

– У меня тоже. Мамино лицо помню, а папино – тень. Может, его не было. А может, забыл.

Лежали в тени, ждали, пока жара чуть отступит. Молча. Каждый со своими тенями.

К вечеру, когда солнце сползло ниже и воздух стал не горячим, а просто тёплым, вышли к развилке. Прямо – открытая дорога, просматривается на километры. Влево – холмы, заросли гуще, темнее. Справа – мост через реку. Река обмелела, но вода блестела в последнем свете – тусклая, мутная, но вода.

Тихий треск. Не рация – костёр. За холмами.

Костёр – люди. Возможность или опасность.

– Тим. Стой здесь. За камнем. Не высовывайся.

– Куда ты?

– Разведка. Пять минут.

Мальчик побледнел:

– Не уходи. Пожалуйста.

– Пять минут. Если не вернусь за десять – иди прямо. По солнцу. К городу. Не сворачивай.

Тим сжал губы. Кивнул.

Винсент двинулся к холмам – тихо, пригнувшись, используя кусты. Тело вело: перебежка, остановка, слушать, перебежка. Автоматика. Чья-то школа.

За холмом – поляна. Костёр. Двое.

Один – крупный, бородатый, ел из банки. Второй – помоложе, нервный, крутил головой.

Между ними – рюкзаки. Три. Один – розовый, с детскими брелоками.

Мамин. Тима.

– Ты охранника видел? – спросил молодой, хрипло.

– Какого?

– У склада. На западе. Люди набирают. Порядочек у них.

– А баба? Которая к колодцу шла?

Винсент замер.

– Убежала. Быстрая. Рюкзак бросила. Нам же лучше – жратвы на два дня.

– А если вернётся?

– Не вернётся. Одна она. С пацаном. Пацана видел на дороге – тощий, на остановке. Не опасен.

Мать Тима жива. Убежала от этих двоих. Бросила рюкзак. Потерялась или прячется.

А эти – мародёры. Не агрессивные, не безумные. Обычные. Человеческие. Те, кому не нужен вирус, чтобы отнимать чужое.

Вернулся к Тиму.

– Жива?

– Двое за холмом. У них мамин рюкзак. Она убежала, они не догнали.

– Надо найти маму!

– Сначала рюкзак. Потом маму. По порядку. Доверяешь?

Тим смотрел снизу вверх – десять лет и глаза старика.

– Да.

– Ждём ночи.

Костёр угас до углей. Бородатый захрапел первым. Молодой ворочался ещё двадцать минут, потом затих.

Винсент двинулся.

По земле, низко, на четвереньках. Колени в мокрой траве. Каждый шаг – бесшумный: стопа с пятки на носок, перекат, вес переносить медленно. Это не импровизация – это навык, отточенный сотнями повторений. Чья-то школа. Чья – не помнил.

Но вот что странно: красть в темноте было привычнее, чем бить на лестнице. Руки не дрожали. Дыхание ровное. Как будто тело знало – это его стихия. Не бой, а тень. Не удар, а тишина.

Кто я – если в темноте мне спокойнее, чем при свете?

Розовый рюкзак – у бородатого под боком. Ремень под рукой.

Нож. Открыл беззвучно. Срезал ремень одним движением. Подцепил рюкзак. Потянул – медленно, миллиметр за миллиметром.

Бородатый повернулся во сне, пробормотал что-то.

Замер. Десять секунд. Двадцать. Храп вернулся.

Подтянул. Прижал к груди. Отполз – метр, два, пять.

Встал за деревом. Выдохнул.

Тим раскрыл рюкзак, зарылся лицом – нюхал, искал мамин запах. Вытащил свитер, прижал. Потом фотографию. Мятую, потёртую. Женщина и мальчик. Улыбаются.

– Это мы. Она помнит меня.

Винсент отвернулся. Где-то в темноте его пустой памяти тоже была фотография. Которую он не помнил. Но знал, была.

Утром мать нашлась сама.

Шла навстречу по дороге – хромая, с рассечённой бровью, грязная, живая. Увидела Тима – побежала, упала на колени, обхватила, рыдала, не стесняясь.

Тим рыдал тоже.

Винсент стоял в стороне, смотрел на солнце – опять белое, злое, невыносимое. Горло сжимало.

– Спасибо, – сказала женщина, подняв мокрое лицо. – Как вас зовут?

– Винсент. Идём вместе? На запад, к городу. Там порядок.

Написал на камне у обочины:

«Свет ведёт. – В.»

В голове – голос из рации: «город открыт… регистрация…»

– Дядя Винсент! Спасибо!

Кивок с прищуром.

– Береги родных!