Читать книгу Последний день памяти. Пробуждение 2042 - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Утром разбудил голод.

Не тот вежливый голод, который напоминает о себе урчанием и решается бутербродом, а другой – властный, требовательный, скручивающий живот, как мокрую тряпку. Организм вёл бухгалтерию строже любого аудитора: половина батончика вчера, до этого – неизвестно. Баланс отрицательный. Счёт просрочен.

Лиза встала, свернула плед, убрала книгу в найденную сумку – холщовую, с оторванной ручкой, которую перевязала верёвкой от занавески. Проверила бутылку: полная, набрала вчера из колодца.

Лютик ждал у двери. Стоял, смотрел, не скулил – просто ждал. С достоинством существа, которое знает, что его подождут в ответ.

– Еда, – сказала Лиза вслух, и слово прозвучало как приказ. – Всё остальное – факультативно.

Вышли.

Лютик обнюхивал кусты методично – остановка, вдох, фырканье, дальше. Система. У пса была система, и Лиза шла за ним.

Поляну с ульями нашёл он.

Шесть штук – покосившиеся, потемневшие от дождей, заросшие по основание бурьяном. Жужжание – плотное, густое, вибрирующее, как будто воздух сам гудел. Запах – сладкий, восковой, живой.

Мёд. Калории, антисептик, консервант. Книга говорила: хранится вечно. Одна рамка – еда на три дня. Если взять. Если не убьют.

Подошла медленно. Один улей приоткрыт – крышка сбита ветром. Соты видны: золотые, тяжёлые, мерцающие на солнце, как что-то драгоценное, чем они и были – в мире, где золото не стоило ничего, а сахар стоил жизни.

Пчела вылетела навстречу. Покружила у лица. Села на щёку.

Лиза не дышала.

Лапки щекотали. Пчела ползла по скуле, деловито, как инспектор. Взлетела.

Медленно протянула руку. Пальцы коснулись сот – тёплые, липкие, мягкие. Потянула рамку. Вытянула —

Рамка в руке… Улей качнулся. Пчёлы вылетели все разом – не по одной, а стеной, гудящей, яростной.

Лиза рванула назад. Лютик – впереди, умнее, не ждал.

Жалили: шея – огонь, рука – игла, ухо – раскалённый гвоздь. Лиза влетела в кусты, перекатилась, закрыла голову руками. Лежала, вжимаясь в землю, пока гудение не отступило к ульям и не стихло до прежнего ровного гула.

Десяток укусов. Каждый пульсировал отдельным сердцем.

Посмотрела на руку. Соты – целы. Прижала к груди.

Раньше за обед платила картой. Теперь – кожей. Курс изменился.

Откусила. Мёд заполнил рот – густой, тёплый, цветочный, настоящий. Не из банки, не из магазина – из мира, в который она попала и в котором всё было настоящим: и еда, и боль, и цена.

Дала кусок Лютику. Тот проглотил мгновенно, не жуя. Уставился.

– Нет. Моё. Я за это страдала.

Лютик отвернулся – медленно, с таким выражением морды, что Лиза, несмотря на горящие укусы и пустой желудок, и пустую память, засмеялась. Хрипло, больно, но засмеялась. Первый раз.

Его нашёл Лютик.

Свернул с тропы, зарычал тихо – и тут же заскулил. Опасность и жалость одновременно: комбинация, которую Лиза уже научилась читать.

Мужчина лежал у ручья лицом вниз. Левая рука под телом, правая – в воде по запястье. Не двигался.

Подошла. Присела. Пальцы на шее – пульс: слабый, быстрый, нитевидный.

Жив.

Перевернула. Мужчина застонал, открыл глаза – серые, мутные от боли и жара.

– Вода…

Зачерпнула из ручья, поднесла к губам. Пил жадно, давился, кашлял.

– Медленно. Не торопись.

Послушался. Или не мог быстрее.

Осмотрела – быстро, цепко.

Лицо: загорелое, осунувшееся, щетина недельная. Плечи широкие – когда-то спортивный или просто генетика. Одежда: рубашка порвана на груди, джинсы, один ботинок. Второй потерял.

Руки. Его руки.

Длинные пальцы, аккуратные, даже сейчас – в грязи и крови – видно: привыкшие к чему-то точному. Не к лопате и не к топору. К клавиатуре? К рулю дорогой машины?

И запах. Под потом, под грязью, под болезнью – что-то. Знакомое. Не «кажется знакомым» – знакомое, как звук собственного имени, произнесённого чужим голосом.