Читать книгу Журавлёнок. Исповедь женщины, которая научилась летать - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Осенью тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года я переступила порог Якутского государственного университета. Филологический факультет принял меня, словно признавая моё право здесь находиться — вопреки четвёрке в аттестате, которая должна была закрыть мне дорогу. Я поступила, и это стало первой победой.

Страна вокруг бурлила. Перестройка набирала обороты, слово «гласность» перестало быть пугающим. В газетах печатали то, что ещё вчера считалось крамолой, по телевизору шли острые дискуссии. В университетских аудиториях мы впитывали не только древнерусские летописи, но и новый, непривычный воздух свободы.

Студенческая жизнь захватила меня целиком. Я была круглой отличницей, получала повышенную стипендию и с гордостью отдавала эти деньги маме. Не жертва — радость от возможности помочь, быть полезной, разделить с ней бремя забот. Староста группы, человек, к которому прислушивались, — я не стремилась к этому, но так сложилось само собой. Наверное, потому что всегда была честной, справедливой, готовой прийти на помощь.

С однокурсницей Наташей мы дружили ещё со школы, теперь оказались на одном факультете. Пятнадцать лет дружбы — тайны, слёзы, разочарования, разделённые пополам. Мы сидели за одной партой, делили бутерброды, вместе корпели над конспектами. Казалось, так будет всегда.

Учёба стала моим миром. Немецкий язык и литература занимали главное место, дышали во мне, жили. Запах университетской библиотеки — старые книги, бумага, типографская краска, смешанные с пылью — до сих пор жив в памяти. Я засиживалась там до закрытия, выписывая цитаты в толстую тетрадь. Пальцы пахли чернилами.

Преподаватели были сильными, однокурсники — наточенными на знания. Мы все горели филологией, спорили до хрипоты о смысле романов Достоевского, разбирали по косточкам стихи Блока, искали скрытые смыслы в прозе Набокова. Я горела ярче всех. Для меня это было не просто учёбой, а жизнью.

Почти каждое лето я уезжала работать вожатой в пионерский лагерь на море, в Туапсе. Море, дети, смех и костры становились отдельным счастьем. Помню, как мы сидели у костра, пели песни под гитару, смотрели на звёзды. После того как дети засыпали, мы, вожатые, ещё долго не могли уснуть — говорили, мечтали, строили планы. Это было время, когда я чувствовала себя нужной, видела результат своей работы и понимала, что могу не только учиться, но и делать этот мир чуточку лучше.

После первого курса мы с подругой отдыхали всё лето в Болгарии, в районе Бургаса. Перед нами распахнулись незнакомая страна, иное море, совершенно новая жизнь. Помню, как впервые попробовали настоящую болгарскую брынзу, купались в море при луне, знакомились с местными ребятами. Всё это походило на сон, на сказку, на обещание, что мир огромен и в нём есть место для счастья.

Потом была стажировка в Берлине, куда меня, как лучшую студентку, отправили на практику. Лекции, знакомства, погружение в язык. Я ходила по улицам Берлина и ловила себя на мысли, что понимаю почти всё. Уличную речь, разговоры прохожих, слова на вывесках. Удивительное чувство, когда язык, который учила по учебникам, вдруг становится живым, дышащим, твоим.

Педагогическая практика в школе, где я пробовала себя учителем немецкого, принесла радость от общения с учениками, меня любившими. Им нравилось, как я веду уроки. Не просто давая материал, а играя с ними, напевая, ставя сценки. Мы смеялись, учились, росли вместе. Мне самой это очень нравилось.

Однако внутри росло понимание, что гиперответственность доведёт до нервного срыва. Желание видеть успехи каждого, получать отличные оценки, не отставать от программы заставляло переживать за всех, как за родных. Это оказалось невозможным. Я не могла выучить их всех, не могла заставить их полюбить немецкий так, как любила его я. Чувствовала это каждой клеточкой и понимала, что учительство не моё. Сгорю, выплесну себя всю, останутся только угольки.