Читать книгу Тот самый район моей страны - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 10

— Ни хера ты не понял. Химик — это не человек. Это… ну, как радиация. Её не видно, а она есть. И от неё дохнут. Ты же не идешь на комбинат с голой жопой? Вот и про Химика не думай. Забудь. Был пацан — нет пацана.

Он снова лезет под капот. Я стою, перевариваю.

Зураб прав. Конечно, прав. Но внутри что-то скребет. Малой был придурком, нюхал клей, лез куда не надо. Но он был наш. Местный. С нашего двора. А Химик — чужой. Он пришлый. И он убил нашего. По законам района, за это надо отвечать.

Но какие законы в месте, где закона нет вообще?

Вечером я иду к Бате.

Батя живет в хрущевке на выселках. Район там еще более дохлый, чем наш. Дома серые, деревья серые, люди серые. Даже собаки серые, хотя собаки вообще-то бывают рыжие. У Бати однокомнатная на первом этаже. Окна зарешечены, хотя воровать у него нечего. Но решетки — это статус. Типа, есть что охранять.

Дверь открывает сам. На нем старая майка-алкоголичка и треники с пузырями на коленях. Дома пахнет щами и бензином. Не спрашивайте, как щи могут пахнуть бензином. Могут, если Батя греет их на паяльной лампе.

— Заходи, — кивает он.

Внутри чисто, но бедно. Диван, стол, телевизор с выпуклым кинескопом. На стене висит ковер с оленями. Олени уже выцвели, но стоят гордо. Как мы.

— Чай будешь? — спрашивает Батя.

— Буду.

Он ставит чайник. Электрический, старый, со сбитой кнопкой. Включается только если спичкой поддеть. Батя поддевает, чайник начинает пыхтеть.

— По Малому пришел? — спрашивает Батя, не оборачиваясь.

— По нему.

— Садись.

Я сажусь на табуретку. Она шатается. Все в этом доме шатается, но не падает. Как и сам Батя.

— Чего хочешь? Мстить? — Батя поворачивается. В его глазах нет насмешки. Только усталость.

— Не знаю. Спросить хочу. Это Химик?

— Химик, — кивает Батя. — Конечно, Химик. Кто ж еще. Малой к нему полез. Ночью. Один. Думал, хату обчистит. А Химик не один. У Химика есть охрана. Не здесь, так там. Он же не идиот. Он товар варит для серьезных людей. Серьезные люди за своим следят.

— И что теперь?

— А ничего. Ты пойдешь мстить — и тебя найдут у озера. Или не найдут. Вообще. И мать твоя будет ходить и собирать на гроб. А может, и собирать будет не на что. Потому что если серьезные люди обидятся, они и гроб запретят. Просто исчезнешь — и все.

Я молчу. Чайник закипает, щелкает. Батя разливает чай по кружкам. Кружки старые, с отбитыми краями. Чай черный, крепкий, как сама жизнь.

— Я не за тем пришел, — говорю я. — Не мстить. Я понять хочу. Мы тут все дохнем. Один от лейкемии, второй от петли, третий от ножа. Это нормально? Мы так и будем?

Батя садится напротив. Смотрит на меня долго. Пьет чай. Горячий, а он даже не морщится.

— Слушай, Кот. Я тут живу сорок лет. Я видел, как дохли мои друзья. Я видел, как дохли враги. Я видел, как дохли те, кто вообще ни при чем. Просто шли мимо. И знаешь, что я понял?