Читать книгу Тот самый район моей страны - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Просыпаться я не люблю.

Не потому, что с утра болит голова или сушняк во рту такой, будто я всю ночь лизал асфальт. Это как раз лечится. Сушняк лечится рассолом от помидоров, которые бабка Надя с третьего этажа закатывает в такие трехлитровые банки, что ими можно убить человека. И убивают, кстати. Рассол у нее — ядреный, с хреном и какой-то перченой дурью. После него либо отпускает, либо ты отрубаешься снова. Третьего не дано.

Я не люблю просыпаться, потому что во сне у меня есть другой город.

Там нет запаха серы по утрам. Там из крана течет вода, после которой не выпадают волосы. Там мои друзья не умирают, а просто… ну, расходятся по домам после тусовки. И я их вижу назавтра. Живых.

А потом я открываю глаза и вижу это.

Потолок. Облупившаяся побелка. Пятно плесени в углу похоже на карту Австралии, если смотреть долго и если уже принял. Труба отопления дребезжит, будто у нее трясучка. За стеной орет магнитофон — сосед с нижнего этажа, дядя Гоша, с похмелья всегда ставит одно и то же. Не, не Высоцкого. Даже не Трофима. Он ставит кассету с записью того, как его жена орет. Говорит, помогает ему вспомнить, что он живой.

Психи, короче, кругом.

Я нащупываю ногами тапки. Тапки — это громко сказано. Это две стоптанные подошвы от старых кроссовок, примотанные скотчем к войлоку. Но тепло. В нашем районе тепло — это валюта покруче доллара.

Окно запотело. Я провожу рукой по стеклу и смотрю наружу.

Серо. Обычно серо. Трубы комбината дымят всегда, даже когда комбинат уже десять лет как не работает. Старики говорят, это души умерших поднимаются к небу, но не долетают, потому что их тоже отягощает грехами. Я говорю, это просто бардак.

На детской площадке напротив качели качаются сами по себе. Ветра нет. Просто местные пацаны прикрутили их так, что они могут качаться вечно. Как наш район. Качаемся между жизнью и смертью, а остановиться не можем.

— Руслан, подъем! — орет мать из кухни. — На работу опоздаешь, тудыт твою!

Мать у меня ничего. Работает в прачечной при больнице. Стирает простыни, на которых люди умирают. Она говорит, что привыкла. Что кровь отстирывается обычным порошком, если сразу замочить. А если не сразу — то уже никак.

Как и многое в этом районе.

— Иду, — мычу я в подушку.

Подушке лет двадцать. Она плоская, как мой жизненный оптимизм. Но своя.

— —

Шиномонтажка «У дяди Зураба» — это даже не гараж, а натянутый на каркас профнастил с вывеской, на которой Зураб собственной персоной намалевал баллончиком: «ШИНЫ. ДИСКИ. РЕЗИНА. НЕ ДОРОГО». Три раза переписывал слово «резина», потому что то буква выпадет, то соседние гопники за ночь зарисуют.

Зураб — чел с Кавказа, но местные его за своего держат. Лет двадцать уже здесь. Женился на нашей, Настьке с пятого дома. Настька была ничего, пока не запила. Теперь она такая же серая, как весь наш район. Зураб ее не бьет, что странно. Наоборот, таскает домой с улицы, когда она замерзает в сугробе. Говорит: «Она мать моих детей, хоть и скотина». Уважаю.

— Кот, привет! — Зураб кидает мне связку ключей. — Там семерка приедет, резину переобуть. И «копейка» та, с пробитым колесом, доделай. Вчера начали, не доделали.

Киваю

Работа у меня простая. Я меняю одно железо на другое железо. Иногда резину. Иногда людей. Сегодня, например, приезжает «семерка». Та самая.

За рулем Серега по кличке «Лысый». Лысый он не потому, что лысый. У него шевелюра, как у хиппи из девяностых. Просто фамилия у него Лысенко. А в нашем районе, если есть фамилия, будет кличка. Или наоборот.

Серега работает в такси, но тачка у него своя. Старая, битая, но для района — люкс. Главное в машине у нас — не движок, а музыка. Вернее, сабвуфер. Чем громче бумкает, тем ты круче. У Сереги сабвуфер размером с холодильник. Он в багажнике занимает все место. Запаски нет, домкрата нет. Зато есть четыреста ватт китайского баса, от которого у бабуль в соседних домах иконы падают.

— Руслан, здоров! — Серега вылезает из тачки, потягивается. Вид у него заспанный, но довольный. — Как жизнь?

— Тону потихоньку, — отвечаю я стандартно.

— Ну, мы все тут тонем, — смеется он. — Главное, чтоб музыка играла.

Пока я меняю ему колеса, он стоит рядом, курит и травит байки.

— Слышь, а у нас во дворе вчера опять менты были. Химика палили. Но он, говорят, слился через чердак. Шустрый, гад.

Про Химика я слышал. Легенда района. Варит мет в съемной хате. Говорят, у него там лаборатория, как в том сериале, что бабы смотрят. Только у нас это не сериал, а документалка. Про него байки ходят, что он из бывших ученых. Что у него диплом где-то есть, но он его на самокрутки пустил.

— Ну и хрен с ним, — пожимаю плечами. — Лишь бы не взорвал ничего. А то мы тут все ляжем.

— Да не, он аккуратный, — Серега сплевывает. — Профессионал.

Вечером, когда я уже смываю с рук черноту соляркой (вода у Зураба только холодная, и та из шланга), заходит Тоха. Батя.

— Кот, вечером на пятаке будь, — говорит он, не здороваясь. — Разговор есть.

— О чем?

— О жизни. О смерти. Обычно.

Батя у нас человек-легенда. Сидел, не сидел — никто точно не знает. Но уважают все. Даже менты с ним здороваются, когда видят. Он в районе как регулятор напряжения. Чтобы пацаны совсем не слетали с катушек. Хотя, куда уж больше.

— Буду, — киваю.

Домой идти не хочется. Мать на смене, в хате холодно и пусто. Я иду через дворы, срезая путь.

У помойки сидят пацаны. Мелкие, лет по четырнадцать. Один нюхает клей из пакета. Двое других просто смотрят в стену. У них уже глаза как у щенков, которых переехали. Пустые, но еще живые.

— Здорово, Кот, — лениво цедит тот, что с клеем. Это Малой. Колян. Я его знаю. Он постоянно крутится у Бати, пытается быть своим.

— Здорово, если не шутишь, — отвечаю. — Ты бы хоть не при людях, что ли. Батя увидит — всыплет.

— А Батя не узнает, — ухмыляется Малой. Но пакет убирает.

Иду дальше. У подъезда сидит Вика. Выхухоль. Курит, замерзла, но домой не идет. На ней тонкое пальтишко, но она его стягивает поясом так туго, будто это корсет. Модная, блин.

— Че не дома? — спрашиваю, присаживаясь рядом на корточки.

— Там батя бухой. Орет, — она пожимает плечами. — Пусть проспится.

Вика — одна из немногих в нашем районе, кто еще пытается. Учится на бухгалтера. Книжки читает. Дурь не нюхает. Пацаны над ней смеются, конечно. Но за нее заступается Батя. А против Бати никто не идет.

— Кот, — она смотрит на меня серьезно. — А тебе не страшно?

— Чего именно?

— Ну… всего этого. Что мы тут все… ну, того. Сдохнем молодыми. Или просто сгнием.

Я смотрю на трубы комбината. Они все так же дымят. Серый дым смешивается с серым небом. И не поймешь, где заканчивается земля и начинается небо. Все одно.

— Знаешь, — говорю я. — Я как-то слышал фразу. Не помню где. «Если ты живешь в аду, не обязательно становиться дьяволом». Можно просто жить. И смотреть, как остальные горят.

— Глупо, — она тушит сигарету о перила. — Смотреть, как горят, тоже больно.

— Привыкнуть можно ко всему, Выхухоль. Даже к аду.

Она уходит в подъезд. Батя у нее, видать, уснул. А я остаюсь курить. Сигарета тлеет в темноте, как одинокий огонек среди серости.

Завтра снова вставать. Снова менять резину. Снова смотреть, как Малой нюхает клей. Снова слушать байки про Химика. Снова хоронить кого-то, кто не дожил до утра.

Но сегодня вечером будет пятак. Будет музыка из вырезок порно. Будут ведра с сабвуферами. Будет Батя, который скажет что-то умное, хотя сам уже давно часть этого всего.

Треснул мир пополам.

И пускай тонут все.

А нам плевать.

Мы в тонусе.

— —

Ночью мне снится море.

Я стою на берегу, и вода чистая. Прозрачная. Я зачерпываю ее ладонями и пью. И не боюсь, что завтра выпадут зубы.

А потом я просыпаюсь от воя сирены. Где-то на районе опять кого-то нашли. Или скорая, или мусора, или просто соседская собака воет на луну.

Я смотрю в потолок.

Австралия из плесени все так же висит надо мной.

Завтра будет новый день.

Такой же серый, как все остальные.

Но я все еще жив.

А значит, район сегодня снова в тонусе.