Читать книгу Тот самый район моей страны - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Пятак — это не место. Это состояние души.

Официально это называется «Привокзальная площадь имени Гагарина». Но Гагарин тут никогда не был, а вокзал закрыли еще в девяностые, потому что электрички перестали ходить — рельсы сперли на цветмет. Осталась только бетонная коробка с выбитыми стеклами и надписью на стене: «Кто не скачет, тот москаль». Рядом кто-то приписал маркером: «И лох».

К половине одиннадцатого здесь уже яблоку негде упасть. Машины стоят в два ряда, хотя ряд тут один — просто все паркуются как боги на душу положат. «Копейки», «шестерки», пара «девяток». У одной «Волги» капот подперт палкой, потому что родные амортизаторы сдохли, а новые ставить — себе дороже. Из каждой тачки долбит музыка. Не одна — все сразу. Создается такой звуковой коктейль, что, если закрыть глаза, кажется, будто ты внутри стиральной машины на режиме «отжим».

Пацаны сидят на капотах, на крышах, на багажниках. Кто-то притащил старые кресла от автобуса и поставил их кругом. В центре этого круга — два ведра с углями. Там жарят сосиски. Не шашлык, сосиски. Дешево и сердито.

— Кот, здоров! — орет мне Малой, размахивая руками. Он уже прилично накидался, судя по тому, как его качает. — Иди к нам, тут бабы пришли!

Бабы — это три девицы из ПТУ. Крашеные, тощие, в лосинах с люрексом. Смотрят на всех с одинаковым выражением лица: «Ну и дайте же мне уже повод вас всех презирать». Но повод им не нужен. Они и так нас презирают. Просто здесь единственное место, куда можно выйти вечером, чтобы не сидеть в общаге с алкашами.

Я прохожу мимо них, киваю пацанам. Здороваюсь с Черепом.

Череп — это не кличка, это диагноз. У него реально череп странной формы. Будто его в детстве тисками пережали. Но он добрый. Совсем добрый. Настолько добрый, что его все жалеют и никто не трогает. Череп торгует семечками на базаре. Иногда подрабатывает грузчиком. В свои двадцать пять он ни разу не пил, не курил и даже не целовался. Говорит, мамка не велит.

— Здарова, Череп, — хлопаю его по плечу. — Че скучный такой?

— Да батя мой опять бухой, — вздыхает Череп. — Мамка плачет. Я ушел, чтоб не видеть.

— А, ну это святое. Сиди тут, слушай музыку.

Череп кивает и начинает кидать семечки в рот с невероятной скоростью. Он так делает, когда нервничает. Лузга летит во все стороны, как шрапнель.

Батя сидит на самом почетном месте — на спинке автобусного кресла, ноги на сиденье. Перед ним пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным. Пьет он всегда один и никогда не пьянеет. Легенда гласит, что у него внутри имплант — титановый желудок. Батя легенды не подтверждает, но и не опровергает.

— Присаживайся, Кот, — кивает он на свободное место рядом. — Ждал тебя.

Я сажусь. Рядом сразу образуется вакуум — пацаны чуть отодвигаются, чтобы не мешать разговору. На пятаке свои законы. Если Батя с кем-то говорит, это значит, либо человеку скоро помогут, либо скоро закопают. Чаще помогают, но осадочек остается.

— Слышал, ты с Викой моей вчера трепался? — спрашивает Батя, глядя куда-то в сторону костра.

У меня внутри все холодеет. Вика — его… ну, не дочь. Но он за нее заступается. Она как-то назвала его «дядей Тохой», и с тех пор он считает себя ее неофициальным опекуном. Трогать Вику нельзя. Это знают все.

— Трепался, — говорю я спокойно. — Она у подъезда сидела, замерзла. Я спросил, че не дома.

— И че она?

— Сказала, батя бухой.

Батя кивает. Молчит. Пьет.

— Батя у нее козел, — говорит он наконец. — Я ему вчера врезал. Зашел, значит, специально. Он, сука, на нее руку поднял. Я зашел и врезал. Теперь лежит, зубы собирает.

Я молчу. Что тут скажешь.

— Ты это, — Батя поворачивается ко мне. — Ты присматривай за ней. Если меня не будет. Ты парень нормальный. Не чмо, не отморозок. Просто смотри, чтоб никто не обидел.

— А ты куда собрался? — спрашиваю осторожно.

Батя усмехается. У него лицо в шрамах, но улыбка почему-то добрая. Как у бультерьера, который только что загрыз кость, но уже хочет, чтоб его погладили.

— Никуда я не собрался. Но мало ли. Война, она всегда рядом.

В этот момент музыка резко обрывается. Не вся, одна колонка. И в тишине слышно, как кто-то орет:

— ЧЕ ЗА ХУЙНЯ?! ТЫ МОЮ ТАЧКУ ПОЦАРАПАЛ, ПАДАЛЬ?!

Оборачиваемся. У крайней «девятки» трутся двое. Один — здоровый лось в спортивном костюме, местный авторитет средней руки по кличке Шкаф. Второй — мелкий пацан, даже не с нашего района. Приезжий, видимо. Стоит, трясется.

— Я н-не трогал, — заикается пацан. — Я просто проходил мимо…

— Ты мне тут не пизди! — Шкаф замахивается.

Я смотрю на Батю. Батя даже не шевелится. Только головой качает.

— Смотреть надо, — говорит он тихо. — Учись, Кот.

Шкаф бьет пацана. Тот падает. Из носа кровь. Никто не вмешивается. На пятаке свои законы: если ты чужой и вляпался, ты сам виноват. Пацан встает, пытается уйти. Шкаф бьет снова.

— Эй, — вдруг говорит Череп.

Все замирают. Череп вообще никогда не говорит. Он сидит тихо, лузгает семечки. А тут встает. Идет к Шкафу.

— Эй, — повторяет он. — Отстань от него.

Шкаф оборачивается. Он выше Черепа на голову и шире в плечах раза в два.

— Ты че, долбанутый? — лениво спрашивает Шкаф. — Иди семечки жуй.

— Отстань, — упрямо повторяет Череп. — Он же маленький. Он не трогал. Я видел. Он просто проходил.

Шкаф смотрит на Черепа. На пацана. На нас. Оценивает ситуацию. Трогать Черепа — себе дороже. Не потому что Череп сильный. А потому что Черепа все любят. Тронешь Черепа — весь район встанет. Даже те, кто с тобой дружит.

— Иди ты, — Шкаф сплевывает и отворачивается. — Понаехали тут.

Пацан поднимается и бегом исчезает в темноте. Череп возвращается на свое место и продолжает лузгать семечки. Будто ничего не было.

Батя смотрит на меня.

— Понял? — спрашивает он.

— Чего?

— Сила не в кулаках. Сила в том, что о тебе думают люди. Черепа никто не тронет, потому что все знают: он добрый. И если тронут — в ответ получат не от Черепа, а от всех сразу. Понял?

— Понял, — киваю.

— Ни хера ты не понял, — Батя допивает стакан. — Ладно. Живи пока.

Он встает и уходит в темноту. Как всегда — резко и без прощания.

Я остаюсь сидеть у костра. Смотрю на огонь. Рядом пристраивается Малой. Он уже совсем пьяный, глаза красные, но пытается строить из себя бывалого.

— Слышь, Кот, — шепчет он. — А я знаю, где Химик хату держит.

— И что?

— А то. Можно замутить дело. Зайти, когда он свалит. Там товара — вагон. Перепродать — и все дела.

Я смотрю на Малого. Ему шестнадцать. Он нюхает клей. Он думает, что обокрасть наркодилера — это круто. Он не понимает, что Химик — это не просто дядька с варкой. Химик — это легенда. И легенды не прощают.

— Дурак ты, Малой, — говорю я. — Химика трогать нельзя. И сам знаешь.

— А че он сделает? — хорохорится Малой. — У него охраны нет. Он один.

— У него есть башка, — отвечаю я. — И у него есть связи, о которых ты не знаешь. Химик варит не для себя. Он варит для людей, которые сидят выше. Тронешь его — эти люди придут и спросят: где наш товар? И тебе не помогут ни твои пацаны, ни Батя. Потому что против них Батя — никто.

Малой задумывается. Соображает он туго, но до него доходит.

— Бля, — говорит он. — А я думал, халява.

— Халява, Малой, только в мышеловке. И то — сыр плавленый, дешевый.

Малой обиженно отворачивается. Идет к девицам из ПТУ, пытается их развлекать. Они на него даже не смотрят. Смотрят на тачки. На сабвуферы. На пацанов постарше.

Время идет к полуночи. Народ потихоньку рассасывается. Кому завтра на работу, кому в общагу, кому просто надоело. Остаются только самые стойкие. Я в их числе. Потому что идти домой не хочется. Дома пусто. Мать на смене. Холодильник гудит, как будто тоже тоскует.

Костер догорает. Череп задремал прямо на кресле, головой на спинку. Соседи, которые жарят сосиски, уже все сожрали и теперь тупо смотрят в огонь. В их глазах отражаются угли.

— Кот, — слышу я тихий голос сзади.

Оборачиваюсь. Вика. Стоит в тени, курит. Я и не заметил, как она подошла.

— Ты чего здесь? — удивляюсь я. — Поздно уже.

— А дома еще хуже, — она пожимает плечами. — Батя спит, но я все равно боюсь. Вдруг проснется.

— Иди сюда, садись.

Она садится рядом на корточки. Руки тянет к огню. Холодно.

— Спасибо, — говорит она тихо.

— За что?

— За то, что вчера спросил. Никто не спрашивает обычно. Просто проходят мимо. А ты спросил.

— Ну, спросил. Великое дело.

— Великое, — она смотрит на меня. В темноте глаза кажутся огромными. — Ты не понимаешь. Когда к тебе относятся как к человеку, это… ну, это редко.

Я молчу. Что тут скажешь. Она права.

— Батя просил за тобой приглядывать, — говорю я.

— Знаю. Он всем говорит. Но ты первый, кому он реально доверит. Я знаю Батю. Он просто так не скажет.

— С чего ты взяла?

— Он на тебя смотрит иначе. Как на сына, которого у него не было.

Мне становится не по себе. Не люблю, когда про меня говорят такое. Я не герой. Я просто Кот. Работаю в шиномонтажке, меняю резину, курю в подъезде, сплю под плесенью в виде Австралии.

— Пойду я, — Вика встает. — Пока батя не проснулся. А то опять скандал.

— Иди. Если что — стучи.

— Постучу.

Она уходит в темноту. Я смотрю, как ее тонкая фигурка исчезает между гаражами. Там фонарь не горит уже год. Но она знает дорогу. Все знают. Слепые коты в темном районе.

Через полчаса пятак пустеет окончательно. Остаемся только я и Череп, который так и спит. Угли догорели. Стало совсем холодно.

— Череп, — трясу я его за плечо. — Вставай. Простудишься.

— А? Че? — он открывает глаза. — Я не спал. Я думал.

— О чем?

— О том пацане. Которого Шкаф бил. Я его не знаю. Но он же маленький. И он же не виноват. А его бьют. Почему так, Кот?

— Потому что мир треснул, Череп. Пополам.

— А… — он кивает, будто понял. — Ну, тогда ладно. Пойду я. Мамка ругаться будет.

Череп уходит, волоча ноги. Я остаюсь один.

Достаю сигарету. Зажигалка не работает — ветер. Плюю, прячу обратно.

Смотрю на небо. Звезд не видно. Только серость. Вечная серая пелена, которая висит над районом с тех пор, как я себя помню.

Где-то вдалеке лает собака. Потом резко замолкает. Или уснула, или прибили.

Из темноты выезжают фары. Медленно так, крадучись. Машина тормозит рядом со мной.

— Руслан? — голос из салона.

Я вглядываюсь. Это Зураб. На своей старой «буханке».

— Зураб? Ты чего здесь?

— Телефон твой не берет. Мать звонила, мне звонила. У нее смена кончилась, а домой зайти не может. Там у вас… ну, это.

— Чего «это»?

Зураб вздыхает. У него лицо становится виноватым, как у провинившейся собаки.

— Там Малой, Колян этот. Он же дурак совсем. Пошел к Химику. Один. Ночью. И его…

— Чего? — перебиваю я. — Говори!

— Нашли его. У озера. Третьего. Звенячего.

У меня внутри все обрывается.

— Живой?

Зураб молчит. Смотрит в сторону.

Я бегу. Не по дороге, а напрямик, через гаражи, через пустырь. Ветки хлещут по лицу, но я не чувствую. В голове только одно: Малой. Дурак. Пацан. Который час назад хвастался, что знает, где хата Химика.

Третье озеро. Мы туда не ходим. Там фон такой, что через час начинает тошнить. А если искупаться — вообще хана. Там даже утки не плавают, хотя утки, говорят, мутировали и теперь размером с собаку.

Подбегаю. Уже видно свет фонариков. Менты. Скорая. Толпа зевак, которых как магнитом тянет на бесплатный ужас.

Пролезаю сквозь толпу. Мент с автоматом (автомат! у нас! откуда?!) преграждает дорогу.

— Нельзя, парень.

— Он друг мне, — говорю я. И сам удивляюсь, что голос не дрожит.

Мент смотрит на меня. Что-то видит в глазах. Пропускает.

Я подхожу к берегу.

Малой лежит на песке. Руки раскинуты. Глаза открыты, смотрят в это серое небо. Шея… ну, шея свернута как-то неестественно. Так не должно быть. Совсем.

Рядом стоит мужик в штатском. Курит. Смотрит на меня.

— Знаешь его?

— Знаю. Колян. Малой. Шестнадцать лет.

— Что он тут делал?

Я молчу. Не могу сказать. Не могу выдать, что он к Химику шел. Потому что тогда начнут искать, найдут, и будет еще хуже.

— Не знаю, — говорю я. — Может, гулял. Может, с девчонкой хотел посидеть. Тут у нас любят у озер… ну, вы понимаете.

Мужик кивает. Понимает. Или делает вид.

— Ладно, иди. Завтра в отделение зайдешь, показания дашь.

Я киваю. Ухожу.

Иду обратно, через пустырь. Ноги не слушаются. Сажусь прямо на землю. Смотрю в темноту.

Малой. Дурак. Пацан, который нюхал клей и мечтал быть крутым. Который хотел обокрасть Химика и никого не слушал.

А я ведь мог его остановить. Мог не просто сказать «не ходи», мог прийти к нему домой, поговорить с ним, вправить мозги.

Но я не пошел. Потому что мне было плевать. Потому что я занят был. Потому что «сам разберется».

Садится рядом со мной. Я даже не замечаю, кто. Поднимаю голову — Вика.

— Ты чего здесь? — спрашиваю хрипло.

— За тобой пошла. Видела, как ты побежал. И поняла.

— Чего ты поняла?

— Что еще один наш не дожил до утра.

Мы сидим молча. Она кладет голову мне на плечо. Холодная.

— Страшно, Кот, — шепчет она. — Очень страшно.

Я обнимаю ее одной рукой. Смотрим в небо. Там по-прежнему серо.

Где-то далеко воет сирена. Скорая увозит то, что осталось от Малого. Или не увозит — может, прямо там, в морг, вон фургон стоит.

— Треснул мир, — говорю я тихо. — Пополам.

— И пускай тонут все, — отвечает она шепотом.

— Нам плевать.

— Всё ништяк.

Мы сидим так долго. Пока не начинает светать. Серый рассвет поднимается над серым районом. Где-то просыпаются люди. Кому-то на работу. Кому-то в школу. А Малой уже не проснется никогда.

Я провожаю Вику до дома. Она заходит в подъезд, оборачивается, машет рукой.

Я иду к себе. Мать уже дома. Сидит на кухне, пьет чай. Смотрит на меня.

— Слышала, — говорит она. — Кольку нашли.

— Да.

— Ты как?

— Нормально.

— Не ври мне, Руслан. Я мать.

Я сажусь напротив. Беру ее чашку, отпиваю. Чай сладкий, в самый раз.

— Страшно, мам, — говорю я. — Страшно, что привык. Что мне уже не страшно. Что я смотрю на мертвого пацана и думаю: ну, бывает. Очередной.

Мать гладит меня по голове. У нее руки шершавые, от стирального порошка.

— Привыкнешь, сынок. У нас тут или привыкаешь, или сходишь с ума. Третьего не дано.

— Я знаю.

Мы сидим молча. За окном светает. Серый свет заполняет кухню.

Где-то вдалеке начинает играть музыка. Кто-то врубил магнитолу на полную. Басы долбят так, что дрожат стекла.

Район просыпается.

Район снова в тонусе.

А Малой…

Что Малой. Мертвые не тонут. Они уже на дне.