Читать книгу Тот самый район моей страны - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 13

Мы поднимаемся ко мне. Мать на смене, так что дома никого. Я включаю свет на кухне, ставлю чайник. Вика садится на табуретку, кутается в свое тонкое пальто.

— Теть Зина приходила к нам, — говорит она. — Просила денег на похороны. Батя дал тысячу. Последнюю.

— Батя добрый.

— Добрый, — она кивает. — Только самому есть нечего будет.

Я ставлю перед ней кружку. Она греет руки. Пальцы тонкие, синие от холода.

— Кот, — говорит она тихо. — Я боюсь.

— Чего?

— Того, что Малого убили. И того, что я знаю, где Химик хату держит. Я же там убираюсь. Иногда. Он платит нормально, не обижает. Но теперь я боюсь. Вдруг он подумает, что я кому-то рассказала?

— Ты рассказывала?

— Нет! — она почти кричит. — Конечно, нет. Я не дура.

— Тогда не бойся. Он не узнает.

— А если узнает? Если кто-то другой расскажет? Мало ли.

Я сажусь напротив. Беру ее руки в свои. Они ледяные.

— Слушай, Выхухоль. Батя обещал, что разберется. Он тебя в обиду не даст. И я не дам. Поняла?

Она смотрит на меня. В глазах слезы.

— Правда?

— Правда.

Она вдруг утыкается мне в плечо и начинает плакать. Тихо, без всхлипов, просто слезы текут. Я глажу ее по голове. Волосы пахнут дымом и еще чем-то горьким. Может, самой жизнью.

— Я не хочу тут умирать, — шепчет она. — Я хочу уехать. В город. Где чисто. Где можно дышать. Где не светятся озера.

— Уедешь, — говорю я. — Обязательно уедешь.

— А ты?

— А я… не знаю. Может, останусь.

— Почему?

Я смотрю в окно. За окном темнота. Только трубы комбината светятся красным — факел горит. Горит всегда, днем и ночью. Как маяк. Только маяк этот не к спасению ведет, а к гибели.

— Потому что это мое, — говорю я. — Как бы глупо ни звучало. Это мой район. Мои люди. Моя земля. Даже если она радиоактивная.

Вика молчит. Просто сидит, прижавшись.

Так мы сидим долго. Чай остывает. За окном начинает светать. Серый рассвет, как всегда.

— Мне пора, — говорит Вика. — А то батя проснется.

— Иди.

Она встает. У двери оборачивается, целует меня в щеку быстрым поцелуем. Губы холодные.

— Спасибо, Кот.

— За что?

— Что ты есть.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

На столе две остывшие кружки. Я сливаю чай в раковину. Ложусь на диван, смотрю в потолок. Австралия из плесени все там же. Никуда не делась.

Засыпаю под вой сирены. Где-то опять кого-то нашли.

— —

Днем иду на похороны.

Их мало. Тетя Зина, пара бабок из ее дома, я, Вика и Череп. Череп стоит в стороне, лузгает семечки и смотрит в землю. Он не плачет, но видно, что ему плохо. Он же добрый. Ему всегда плохо, когда кто-то умирает.

Гроб дешевый, фанерный. Малой лежит в костюме, который ему велик размеров на пять. Костюм отцовский, наверное. Лицо белое, как мел. Шею замотали шарфом, чтобы не видно было, как она свернута.

Батюшка читает молитву быстро, скороговоркой. Ему плевать. Ему заплатили — он отрабатывает. Потом закопают, и всё.

Тетя Зина не плачет. У нее глаза сухие. Она уже все слезы выплакала за эти три дня. Просто стоит и смотрит. Как будто не верит, что это ее Колян.

Когда гроб опускают в землю, кто-то начинает орать музыку из машины. Какая-то попса, про любовь. Совсем не в тему. Но никто не делает замечание. У нас не принято делать замечания.

Я беру комок земли, бросаю на крышку. Звук глухой.

— Прощай, Малой, — говорю тихо. — Не лезь больше к Химику. Нигде.

Череп подходит, тоже бросает землю. Семечки сыплются из кармана.

— Я буду помнить, — говорит он. — Ты был хороший. Только глупый.

Вика стоит в сторонке, курит. Она не подходит близко. Просто смотрит.

После похорон идем к тете Зине на поминки. Водка, хлеб, килька в томате. Кто-то принес пирожки с картошкой. Бабки пьют, плачут, вспоминают, каким Колян был маленьким. Пацаны из его шайки не пришли. Им стыдно, наверное. Или плевать.

Я сижу в углу, пью компот. Вика рядом.

— Страшно, — говорит она. — Он же молодой совсем.

— А мы все молодые, — отвечаю. — Только не все об этом помнят.

Звонит телефон. Зураб.

— Кот, ты где? — орет он в трубку. — Работа стоит! Приезжай давай!

— На похоронах я.

— А, ну… тогда давай быстро. Жду.

Отключается.

Я прощаюсь с тетей Зиной. Она жмет мою руку сухими горячими пальцами.

— Ты приходи, Руслан, — говорит она. — Не забывай.

— Приду, теть Зин.

Выхожу на улицу. Солнце пытается пробиться сквозь серость, но у него плохо получается. Только светлее становится, но не теплее.

Иду на работу. Мимо ларьков, мимо гаражей, мимо вечных луж. У ларька стоят пацаны, те самые, из компании Малого. Смотрят на меня.

— Эй, Кот, — окликает один. — Ты на похоронах был?

— Был.

— А чё там?

— Ничего. Закопали.

Они переглядываются.

— Слышь, а Химика валить надо, — говорит тот же пацан. — За Малого.

Я останавливаюсь. Смотрю на них. Лет по пятнадцать-шестнадцать. Глаза пустые, но злые. Один уже с фингалом. Другой в спортивках с пузырями.

— Валить, — киваю. — А чем? Руками? Он вас раньше положит. И не поморщится.

— А ты че, боишься? — усмехается фингальный.

— Боюсь, — говорю я честно. — Боюсь за вас, дураков. Малого уже нет. Хотите следом?

— Мы не одни. Нас много.

— Много — не значит сильно. Химик не один. У него крыша. А у вас что? Штаны с пузырями?

Они замолкают. Не знают, что ответить.

Я иду дальше. Слышу за спиной:

— Трус.

Не оборачиваюсь.

На работе Зураб уже все починил сам. Злой, как черт, но молчит. Только ключи кидает.

— Резину привезли. Разгрузи.

Я разгружаю. Таскаю покрышки, складываю в угол. Работа тупая, но отвлекает. Когда таскаешь резину, не думаешь о мертвых пацанах.

Вечером приходит Батя.

— Кот, выйди на минуту.

Выхожу. Он стоит у входа, курит. В руке пакет.

— Держи, — протягивает пакет.

— Что это?

— Гостинцы тете Зине. Передай. Сам не хожу, не люблю поминки.

Заглядываю — там колбаса, печенье, сок. Приличное.

— Отнесу.

— И еще, — Батя смотрит на меня внимательно. — С Химиком вопрос решен.

— В смысле?

— Я поговорил с людьми. С теми, кто выше. Они сказали, что Малой сам виноват. Полез, куда не надо. Но за Вику он не тронет. Слово дали.

— И ты веришь?

— Верю. Потому что им это невыгодно. Лишние трупы — лишние менты. Им спокойная жизнь нужна. А Вика — никто. Она не опасна.

Я киваю. Легче не становится.

— А за Малого?

— А за Малого — ничего. Забудь. Такая жизнь.

Батя уходит. Я стою с пакетом в руках. В пакете колбаса за триста рублей. Цена жизни пацана.

Иду к тете Зине. Отдаю гостинцы. Она благодарит, хочет чай налить, но я отказываюсь. Иду домой.

По дороге встречаю Черепа. Он сидит на лавочке, смотрит на небо.

— Кот, — говорит он. — А Малой теперь на небе?

— Не знаю, Череп. Может, да. А может, нет.

— А я хочу на небо. Там, говорят, хорошо. Семечек много.

— Семечек? — я невольно улыбаюсь. — Почему семечек?

— А я семечки люблю. Значит, и на небе должны быть. Иначе зачем туда идти?

Я сажусь рядом. Смотрим на небо. Серое, как всегда.

— Череп, а ты боишься смерти?

— Нет, — он качает головой. — Чего её бояться? Она же все равно придет. Как мамка, когда гулять зовет. Придет и скажет: «Череп, домой». И пойду.

— А если там плохо?

— Не бывает плохо дома, — Череп улыбается. — Дома всегда хорошо.

Я смотрю на него и думаю: может, он самый умный из нас. Самый добрый. Самый светлый. В этом сером районе, где все гниет и умирает, он верит, что дом — это всегда хорошо. Даже если дом — это смерть.

— Пойду я, — говорит Череп. — Мамка ругаться будет.

— Иди.

Он уходит, волоча ноги. Семечки сыплются из кармана.

Я остаюсь один. Вечер опускается на район. Где-то начинает играть музыка. Басы долбят, стекла дрожат.

Район в тонусе.

Мертвые не плачут. Мертвые не радуются. Мертвые просто лежат в земле и ждут, когда придут новые.

А новые придут обязательно.

Это же район.

Это же тонус.