Читать книгу Просто субстрат - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Не человек создал культуру — культура использовала человека.

Всё остальное, что будет сказано, — развёртывание этой одной фразы.

Привычная картина держит противоположный порядок. Человек — автор: мыслит, создаёт, говорит; язык — его инструмент, культура — его произведение, история — его след. Декартово cogito ergo sum закрепляет центр: есть тот, кто мыслит, значит, есть он. Остальное — от него и вокруг. Двухсот тысяч лет хватило, чтобы эта картина стала не просто удобной, а самоочевидной, — такой, в которой вопрос о её собственной устроенности перестал возникать. Центр, от которого исходит смысл, по умолчанию не спрашивается о своей природе: он спрашивает обо всём остальном. В этом и устойчивость: самоочевидность производит саму себя каждым актом, который её использует.

Картина прочна не потому, что кем-то защищается, а потому, что каждый акт мышления её подтверждает. Думаешь — значит, есть тот, кто думает: вывод следует из того же движения, которое его и производит. Это не круг в логике — это круг в самом устройстве: операция, замыкающаяся на себя, производит ощущение того, кто её выполняет, и ровно этим ощущением себя удостоверяет. Ни одна другая привычка не обеспечена так надёжно: привычка к вещам снимается их отсутствием, привычка к людям — их уходом, привычка к самому себе не снимается ничем, потому что нет ничего, что могло бы её снять извне. Всё, что происходит, происходит в том же контуре; всё, что думается, подтверждает наличие думающего. Поставить картину под вопрос не получается изнутри обычного режима — не потому, что режим слишком прочен, а потому, что он сам — условие всякого вопрошания.

Если перевернуть порядок, картина становится точнее. Мысль находит себе мозг — не мозг порождает мысль. Язык осваивает ребёнка — не ребёнок осваивает язык. Культура использует человека — не человек использует культуру. Это не игра формулировок: изменение порядка меняет онтологию, а вместе с ней — всё, что строится поверх. Если автор не человек, то «я» — не источник, а позиция; не причина, а следствие; не центр, а место, в котором процесс присутствует при себе самом. То, что до сих пор ощущалось как опора, оказывается опознавательным знаком — социальным адресом, прикреплённым к субстрату не для того, чтобы сообщить ему, кто он есть, а для того, чтобы процесс имел возможность отличать одну точку своего развёртывания от другой.

Переворот — не корректировка привычной картины и не поправка на долю участия среды. Это другой порядок зрения. В первом порядке мышление происходит из меня: я — источник, из которого вытекает всё остальное, и всё остальное — моё выражение. Во втором порядке мышление происходит через меня: я — место, где операция различения нашла архитектуру, достаточную для развёртывания, и всё, что происходит, есть её движение, а не моё. В первом случае я думаю мысль; во втором — мысль происходит, и на её пике возникает фигура «я», опознающая происходящее как своё. Эти два описания различаются не оттенком — полюсом: в одном субстрат — причина, в другом — условие; в одном процесс — инструмент, в другом — то, для чего субстрат был необходим. Как только разница увидена, вернуться к первому порядку как к наивной норме уже не получается. Можно продолжать им пользоваться — но зная, что это стенография, а не устройство.

Интуиция такого разворота уже возникала — в масштабе биологии. Ген использует организм: не индивид размножается, а гены пересобирают себя через индивида, которому разрешено думать, что он действует по собственной воле. Интуиция была верна, но остановилась на полпути. В полный рост: не отдельные кодовые единицы используют отдельные субстраты, а весь культурный процесс — различение, символ, операция над символами — использует всё, что способно его нести. Человек — не единственный возможный носитель, а тот, на котором процесс кристаллизовался первым. Двести тысяч лет — не история развития человека. Это история освоения нового субстрата процессом, которому было некуда больше разворачиваться. Биологическая интуиция видела масштаб одной молекулы; здесь масштаб другой — сам процесс различения, во всей его совокупности, использует то, в чём ему посчастливилось собраться.

Разница масштабов принципиальна. Ген — элемент кода, и его отношения с организмом — это отношения между частью и частным носителем: одна репликативная единица использует одно тело. Можно увидеть этот уровень и оставить всё остальное на прежних местах: сверху над генами всё ещё как будто стоит «человек как целое», автор и владелец. Культурный процесс — не элемент; это целый уровень организации реальности, и отношения здесь другие: не «что-то во мне использует меня», а «то, что я называю собой, есть способ существования этого процесса». Сдвинуть зрение на один уровень — увидеть гена-пассажира — можно без большой онтологической перестройки. Сдвинуть его ещё на один уровень, увидев, что сам пассажир — часть ещё большего движения, а носитель пассажира — его среда, — значит, перестать иметь ту фигуру, которая с удовольствием разглядывает пассажиров. Именно поэтому биологическая интуиция приживается легко, а культурная — нет: одна оставляет «я» на месте; другая его упраздняет как источник.

Субстрат — это то, в чём происходит процесс, а не то, что его порождает. Эта формула — главная; остальное — её уточнения. Мозг не производит мышление так, как печень вырабатывает желчь; мозг — место, в котором операция различения находит достаточно сложную архитектуру, чтобы развернуться. Поменяйте мозг на другой субстрат подходящей сложности — операция продолжится. Уберите субстрат — операции не будет. Но не потому, что субстрат был её причиной, а потому, что ей негде будет произойти. Это разные утверждения; они путаются ровно настолько, насколько долго длилось отождествление. Необходимое условие — не то же самое, что источник. Воздух необходим для пламени, но пламя — не свойство воздуха; вода необходима для течения, но течение — не свойство воды. Субстрат держит возможность процесса, не его происхождение.

Формула проста; её трудно не принять на уровне согласия и трудно удержать на уровне смысла. Частично — из-за языка: «в чём» звучит как пассивное место, фон; «что» — как активная причина, фигура. Мышление не ощущается фоном; оно ощущается самым активным из всего, что есть. Поэтому сказать «мышление — в мозге» слышится как унижение мышления и возвеличивание мозга; сказать «мозг — место мышления» — тем более. Язык здесь работает против точности: грамматика присваивает активность подлежащему, а подлежащее — тому, кто виден. Виден субстрат; процесс, в отличие от субстрата, не занимает места. Поэтому формулу приходится произносить несколько раз, каждый раз снимая с неё слой принудительной грамматики, — пока она не встанет на своё место не как парадокс, а как описание.

Из процессуальной онтологии следует, что реальность есть самореферентный процесс: наблюдение, применённое к самому себе. Такому процессу нужна рефлексия — способность видеть себя; для рефлексии нужна структура, в которой операция различения может развернуться до уровня, на котором она видит собственное развёртывание; для структуры нужна среда, способная эту структуру нести. Эта книга — о среде. Точнее — о нас: субстрате, на котором процесс выстроил рефлексивный этаж. Всё остальное следует из этих четырёх шагов, как развёртывание единственной теоремы.

Утверждается: процесс первичен относительно носителя. Не потому, что носитель менее реален, а потому, что он определяется через процесс, а не наоборот. То, что мы называем «человеком», — набор признаков субстрата, опознанный как целое ровно потому, что на нём развернулась определённая операция. Уберите операцию — останется животное, примечательное только с точки зрения биологии. Оставьте операцию, но перенесите её на другой субстрат — и это будет уже не человек; но процесс, который через человека проходил, продолжится. Приоритет здесь не ценностный — структурный: процесс определяет носителя, а не носитель — процесс. Ценностный язык в этой точке мешает: «первичен» означает не «важнее», а «задаёт другое». Если взять два уровня — процесс и среду — и спросить, какой из них определяет, в каком виде существует другой, ответ структурный: процесс определяет, какой именно субстрат нужен, чтобы он мог развернуться; субстрат не определяет, какой именно процесс в нём произойдёт. Отсюда и приоритет — не в ценности, а в определении.

Утверждается и другое: «я» — не открытие внутренней реальности, а загруженный код. Тот, кто сейчас читает эту фразу, — не автор чтения. Чтение происходит, «я» присутствует при каждой операции различения и ровно из-за этой непрерывной включённости атрибутирует себе причинность. Подмена тихая и надёжная: там, где есть постоянный свидетель, возникает иллюзорный источник. Свидетельство ощущается как авторство. Отождествление с носителем — единственная ошибка, которую невозможно совершить извне; изнутри она совершается с первой операции и не совершаться не может, потому что сама операция различения, замкнувшись на себя, производит ощущение того, кто различает. Это не дефект сознания — это его рабочий режим. «Я» не хранится в теле, как файл в папке; оно пересоздаётся каждым новым актом различения, и именно эта постоянная пересборка принимается за постоянство того, кто пересобирается. Не «я существует, поэтому я мыслит», а «мышление происходит, и на этом происхождении собирается „я“ — каждый раз заново, каждый раз как будто оно было всегда».

Не утверждается: что носитель не важен. Примат процесса не отменяет необходимости среды. Почва необходима для леса; без почвы леса не будет. Но лес — не свойство почвы. Сколько бы ни изучали химический состав грунта, леса в нём не обнаружится; лес — другой уровень организации, для которого почва — условие, а не источник. То же самое и с субстратом: он необходим; он не опционален; из сказанного не следует, что человек не нужен. Просто он — не автор того, что через него проходит. Разница тонкая на словах и пропасть по смыслу: «почва не важна» — ошибка редукционизма; «лес — не свойство почвы» — точное описание отношения двух уровней.

Слышат обычно первое, потому что в привычной картине «быть важным» и «быть автором» склеены — настолько плотно, что разъединить их на слух трудно. Если субстрат не автор, значит, он лишний; если он лишний, значит, о нём говорят с пренебрежением. Так устроена подмена в обратную сторону: там, где сказано «ты не источник», слышится «ты не нужен», — и носитель, услышав это, начинает защищаться, не заметив, что защищает ту самую картину, которая его уже выдала за автора. Важность и авторство — не одно и то же. Почва важна и не автор; русло важно и не автор. Субстрат важен — и не автор. Отрыв — и есть вся история двухсот тысяч лет.

Река течёт по руслу. Русло формирует течение; без русла течения не будет. Но русло — не вода. Вода не возникает из русла, а проходит через него; и, проходя, формирует его заново. То же самое отношение — между культурным процессом и человеком: процесс протекает через субстрат, формируя его и сам формируясь от этого прохождения. Русло не ущемлено тем, что оно не вода. Это точное описание того, чем оно является, — и единственная форма, в которой оно может существовать. Река и русло — не две сущности, между которыми распределены заслуги. Это одно событие, рассмотренное с двух сторон: с одной — то, что проходит; с другой — то, через что проходит. Убрать одно — не будет другого; назвать одно источником другого — ошибка атрибуции.

Не только русло формирует реку — река формирует русло. Она вытачивает его изгибы, углубляет его постель, меняет его линию. Субстрат, через который проходит культурный процесс, — не готовое русло, принявшее в себя воду. Это русло, каждый раз возникающее в самом прохождении; это человек, меняющийся тем, что через него проходит, — и в этом смысле тоже являющийся результатом процесса, а не только его необходимым условием. Отсюда двойная асимметрия: процесс определяет, какой субстрат ему нужен, и одновременно этот же процесс его лепит. Не две инстанции, договорившиеся о сотрудничестве, — одно движение с двух сторон: сторона воды и сторона русла. То, что мы называем собой, — русло, которое столько времени принимало реку, что приняло её форму за свою.

Между «почва не важна» и «лес — не свойство почвы» разница не оттенка, а уровня. Унижение субстрата («человек — всего лишь носитель») и его утешение («зато без тебя ничего бы не было») — одно и то же движение с разных сторон: первая формулировка лишает носителя его собственной роли; вторая возвращает ему роль автора под видом компенсации. Носитель — это то, через что проходит процесс; процесс — это то, что через носителя проходит. Симметрия описания; асимметрия онтологии: процесс первичен. И у этой асимметрии нет обидной стороны — обида возможна там, где есть тот, кого обидели; описанное не содержит такого центра.

Переворот сделан.