Читать книгу Просто субстрат - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Один оторванный знак — ещё не знак. Как только появилась операция применения к результату собственного применения, одного знака становится недостаточно; знак предполагает другой — тот, от которого он отличается, тот, с которым он комбинируется, тот, на который он может указать. Сигнальность не нуждалась в этом, потому что сигнал работал в ситуации — ситуация и была связью, из неё сигналы получали своё место. У знака ситуации нет. Знаку нужно место, в котором он обретает смысл, — и это место не ситуация, а другой знак.

Тысяча знаков, оторванных от ситуации и ничем не связанных между собой, — не язык. Это хаос. Это разбросанные обломки, которые никто не может собрать в высказывание, потому что нечем их собирать. Чтобы из знаков получилось высказывание, нужны правила их сочетания, правила замены, правила различения одного от другого, правила вывода одного из другого. Без этих правил — тысяча самостоятельных указаний, каждое из которых указывает в пустоту, потому что нет того, относительно чего оно указывает.

Эти правила не были изобретены. Это не историческое наблюдение («неизвестно, кто придумал»), а структурное: они не могли быть изобретены. Для изобретения правила нужно уже иметь средство, в котором правило формулируется; а правила знаковой системы — это и есть средство, в котором всё прочее формулируется. Правило не может быть изобретено до того, как существует средство его формулирования; средство — это уже правило. Нет внешней точки, из которой правила были бы придуманы.

Если правила не изобретены — как они появились? Кристаллизовались.

Это не метафора, заменяющая отсутствующее объяснение. Это описание того, что произошло. Когда процесс различения достиг сложности, при которой стала возможна операция применения знака к знаку, этой же сложности оказалось достаточно, чтобы операция начала работать — и в её работе проступили устойчивые формы. Процессу понадобилась структура. Не «понадобилась» в смысле «захотелась» — захотеть может только тот, кто уже имеет структуру. «Понадобилась» в смысле: без структуры процесс не мог продолжаться. Структура — не внешняя добавка, а то, во что процесс свернулся, достигнув сложности, при которой без сворачивания он распался бы.

Слово «понадобилась» важно, и оно не предполагает никого, кому что-то понадобилось. Так говорят о процессах: «клетке понадобилась мембрана», «системе понадобился порядок». Никто не принимал решения; без мембраны клетки нет, и это не результат работы того, кто заботится о клетке. Мембрана — та же логическая конструкция: без неё вещество не собирается в живое; с ней — собирается; никто не произвёл её из внешней позиции, она сложилась как форма, при которой возможно то, что называют клеткой. Процессу не нужен автор, чтобы что-то ему понадобилось; нужно только достижение состояния, в котором без этого нечта процесс перестаёт существовать в своём текущем виде. Структура процессу культуры понадобилась в этом строгом смысле. Без неё рекурсия, только что открывшая пространство возможного, не имела бы, во что развернуться: осталась бы как архитектурное свойство без применения. А архитектурное свойство без применения — не свойство системы, а пустая возможность.

Здесь работает образ льда и воды — работает точно, не в качестве украшения. Вода при охлаждении не принимает решения стать льдом. Никакая молекула не голосует, никакой центр не распоряжается. При определённой температуре и давлении другой устойчивой формы для такого количества молекул воды нет; они переходят в кристаллическую решётку, потому что кристаллическая решётка — единственное стабильное устройство, которое у них остаётся. Переход не выбран — он единственно возможен при этих условиях. Если температура поддерживается — лёд не может не появиться; если не поддерживается — не появится. Кристаллизация — имя такой неизбежности.

Это очень специфический тип возникновения, и стоит держать его в виду именно как отдельный тип. Не сборка из частей — в сборке есть собиратель. Не рост из семени — в росте есть программа. Не постепенное приближение к форме — в приближении есть нечто, к чему приближаются. Кристаллизация — возникновение формы без собирателя, без программы и без цели: форма складывается потому, что при этих условиях только такая форма устойчива. Устойчивость — не цель процесса; устойчивость — то, что остаётся, когда неустойчивое распадается, а устойчивое остаётся. Именно поэтому в кристаллизации нет фигуры того, кто её ведёт: вести некому, и не к чему.

То же и с тем, что получает имя «культура». Процесс различения, достигший порога рекурсии, не мог остаться тем, чем был. Либо распасться — но тогда сложность, из-за которой нужна структура, сама же исчезает, и распадаться дальше нечему, — либо свернуться в устойчивую форму. Устойчивая форма — это и есть то, что принято называть операционной структурой культуры. Язык — одна из её складок. Категории — другая. Логика — третья. Нарративы — четвёртая. Они не придуманы теми, кто их носит; они — формы, в которые процесс собрался, чтобы удержаться.

Отсюда — то, что обычно принимается за странное свойство базовых категорий: их ощущаемая всеобщность. Если бы они были изобретениями, какое-то их количество можно было бы отменить, и мышление бы всё равно работало. Но без них мышление не работает вовсе — не по привычке, а потому, что это формы, в которых процесс вообще может быть процессом такой сложности. Отказаться от них — не отказаться от привычки, а отказаться от самой возможности мышления. Отсюда ощущение «это очевидно», «иначе нельзя», «все так считают»: не потому, что все считают, а потому, что иначе не получается никакого «считают».

Всё, что носит общее имя «культура», — кристаллы. Не все одинаковы. Есть глубокие и мелкие, есть всеобщие и местные, но все они — устойчивые формы, в которые собирается процесс. Язык — глубокий кристалл: без него невозможна почти ни одна другая форма. Логика — кристалл, работающий в любом языке: правила вывода настолько базовы, что без них распадается возможность согласованности. Категории «субъект», «объект», «действие», «время», «место» — кристаллы того же уровня: они не описывают мир, они задают форму, в которой мир может быть описан. Нарративы — более поверхностные кристаллы; они различаются от культуры к культуре, но сама форма нарратива — устойчивая конфигурация, в которой свёртывается последовательность событий. Всё это — не содержимое, к которому удалось прийти; это то, в форме чего пришлось идти.

Если взять именно эти категории — «субъект», «объект», «действие», — их устойчивость не произвольна. В процессе, работающем со знаками, должна быть инстанция, от которой знак отправляется, инстанция, к которой он направляется, и операция между ними. Это не онтология мира — это минимальная конфигурация, в которой возможно указание. Без такой конфигурации знак не работает. Именно поэтому эти категории воспринимаются как описывающие сам мир: они действительно описывают форму, в которой процесс различения может действовать на такой сложности, — а другую форму он не может себе позволить. «Всеобщность» базовых категорий — не удачное совпадение человеческого опыта с устройством мира, а то, что форма, без которой процесс не удерживается, обязательно проявляется везде, где этот процесс идёт.

Именно поэтому «возникновение культуры» — событие без автора. Если кристаллизация — то, что происходит при достижении условий, — у неё не бывает ответственного. У процесса нет того, кто его ведёт; у процесса есть условия, при которых он идёт, и формы, в которые он собирается. Никто не изобрёл язык. Никто не придумал логику. Никто не сочинил время. Эти формы — не результаты работы, а устойчивые конфигурации, в которые процесс различения переходит, когда его сложность перестаёт удерживаться в менее связанных формах.

Это не отменяет того, что отдельные люди произносят слова, применяют логику, сочиняют нарративы. Отменяется только ложная атрибуция — будто эти формы ими изобретены или им принадлежат. Говорящий пользуется языком; язык не его. Применяющий логику — частный случай её применения; логика не его. Рассказывающий историю — исполнитель нарративной формы; форма не его. Кристалл — не собственность того, кто в нём живёт.

Отсюда и странность вопроса «когда появилась культура». Появилась как что? Если как вещь, имеющая дату и место, — то датированным её появление не было; датированным может быть только возникновение предмета, а культура — не предмет, а фаза. Фазы не датируются, как не датируется момент, в который вода стала льдом: в микрокристалле её ещё нет, в замёрзшем пруду уже есть, а между — фазовое состояние, в котором вопрос «уже или ещё нет» не имеет чёткого ответа. Вопрос сформулирован так, будто у фазового перехода есть два состояния, соединённые моментом; но сам переход — не момент и не состояние, а смена условий, изнутри которой разные стороны выглядят как разные фазы.

Эта изнутренняя видимость — не случайный эффект и не ошибка восприятия. Она — форма, в которой фазовый переход существует для того, что оказалось его результатом. Изнутри нельзя увидеть фазовый переход как смену условий: он виден только как «было одно — стало другое». Отсюда устойчивое ощущение, что у произошедшего был момент, а у момента — автор. Но момент и автор — реконструкции, сделанные изнутри уже полученной структуры; снаружи, если бы существовала такая позиция, не было бы ни момента, ни автора — была бы только смена условий, при которой у процесса не осталось другой устойчивой формы, кроме той, которая теперь есть.