Читать книгу Просто субстрат - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Произошёл один сдвиг. Сигнал оторвался от ситуации. Не усложнился, не удлинился, не обрёл новых функций — изменил своё отношение к тому, что его вызывает. В сигнальности сигнал был частью реакции; теперь он стал указанием на то, что в реакции участвует. Между вызвавшей ситуацией и сигналом возник зазор — тот самый зазор, отсутствие которого было описано выше. В этот зазор помещается операция, в сигнальности невозможная: операция указания.

В этом зазоре помещается не только указание. Зазор — не узкое отверстие для одной операции; зазор — пространство, в котором становятся возможны все операции, требующие разведения знака и того, о чём знак. В сигнальности такого пространства нет — и потому все эти операции одинаково невозможны. В знаковой системе такое пространство есть — и потому все эти операции одинаково становятся возможны. Не последовательно, одна за другой, а одновременно: пространство, в котором они могут быть, — открылось.

Указание — не реакция. Указывать — делать что-то, что не есть само то, на что указывается. Между «реагировать на опасность» и «указать на опасность» разница не в точности и не в сложности; разница — в наличии зазора. В реакции нет места ни для чего, кроме самой реакции. В указании есть: с одной стороны — тот, кто указывает, с другой — то, на что указывается, между ними — операция указания, и эта операция может производиться независимо от того, присутствует ли её предмет прямо сейчас.

Это свойство и называется рекурсией. Название взято из технического словаря не случайно: оно описывает именно то, что произошло архитектурно. Рекурсия в её простейшем виде — способность операции быть применённой к результату своего же применения. Знак может обозначать не только предмет, но и другой знак; указание может указывать не только на вещь, но и на другое указание. Один и тот же механизм применяется к себе самому — и этот момент самоприменения открывает всё, что было закрыто.

Важно, что рекурсия — не длинная цепочка вложений. Достаточно одного уровня. Если операция может быть применена к себе один раз — она может быть применена к себе сколько угодно раз. Количество уровней не меняет архитектуры; меняет только глубину работы внутри уже открытой архитектуры. Знак о знаке — уже рекурсия. Знак о знаке о знаке — расширение, но не новое архитектурное свойство. Именно поэтому рекурсия как порог имеет бинарный характер: её либо нет, либо она есть в своей полноте. Частичной рекурсии не существует. Операция, способная применяться к себе один раз, — уже рекурсивная операция; операция, неспособная на это ни разу, — просто другая операция. Середины между ними нет.

Формула «сигнал, оторвавшийся от ситуации, стал символом» часто звучит так, будто речь идёт о тонкости, на которую не стоит тратить внимания. Это описание фазового перехода одной фразой. Отрыв — не эпитет; отрыв — и есть тот самый сдвиг, а не его обстоятельство. После него пространство возможного меняется целиком. Не «открывается новая возможность», а «меняется пространство, в котором возможность вообще может быть открыта».

Что стало возможным, если перечислять, ничего не добавляя.

Стало возможным указать на то, чего нет. Символ «дерево» не требует присутствия дерева. Его можно произнести в темноте, где нет никаких деревьев. Когда его произнесут в пустом поле, он всё равно будет обозначать именно то, что обозначает, — и это отличает его от сигнала, который в таком положении просто перестал бы существовать.

Стало возможным говорить о прошлом. Не реагировать на отсутствие добычи жалобным звуком, а сообщить: «здесь вчера была добыча». Для этого нужно, чтобы «вчера» было чем-то различимым — и различимым без предъявления его прямо сейчас. В сигнальности вчера — не различимое, а просто отсутствие всего, что сейчас есть; в символическом режиме вчера становится указуемым.

Стало возможным говорить о будущем. Не «я хочу» как непосредственное проявление голода, а «завтра будет нужно» — как указание на ситуацию, которой ещё нет. Отсюда растут планирование и ожидание — не эмоции, а операции со временем, развёрнутые на том, что теперь может быть указано без предъявления.

Стало возможным говорить о невозможном. «Если бы», «как если бы», «допустим». Вся область условного — следствие одной и той же операции: указывать можно на то, чего не было, нет и не будет. Указание не требует, чтобы указуемое существовало. Требуется только, чтобы знак существовал.

Стало возможным сделать знак о знаке. Если один знак указывает на вещь, другой может указывать на этот знак. Слово можно разбирать как слово, а не только пользоваться им как инструментом. Можно думать о мышлении. Можно написать книгу о том, как знак оторвался от ситуации, — и эта книга будет сделана из тех самых знаков, которые в ней описываются. Рекурсия — не украшение языка, это его устройство; и всё, что язык делает с собой, он делает потому, что в нём разрешена операция применения знака к знаку.

Как только эта операция разрешена, она разворачивается на всё подряд. Становится возможно различать то, чем пользовались и не замечали. Становится возможно заметить, что язык, которым описывается мир, — устроен, и устройство его — предмет наблюдения, а не прозрачная среда. Можно вытащить устройство из пользования и рассмотреть отдельно. Рефлексия, категоризация, критика, теория — не самостоятельные способности, которые пришлось завести, а следствия одной и той же операции «знак к знаку», применённой к разным областям. То, что кажется набором высших функций, — набор проекций одной разрешённой операции.

Всё это — не список способностей, добавившихся по одной. Это один сдвиг, увиденный с разных сторон. Возможность отсылать к отсутствующему, возможность времени, возможность условного, возможность знака о знаке — разные проекции одной архитектурной черты. Отделись сигнал от ситуации — и все эти возможности открываются одновременно, одним и тем же движением, которое открыло любую из них. Не последовательное обзаведение функциями, а одно событие, развёртка которого на разных планах выглядит как несколько разных новшеств.

Здесь нужно снять привычный вопрос. Принято спрашивать: благодаря чему это стало возможным? Обычный ответ указывает на мозг. Больше нейронов. Сложнее связи. Больше объём. Этот ответ не так неверен, как неверно задан; он отвечает на вопрос «что нужно, чтобы это могло произойти», но не на вопрос «что произошло». Материальные условия — условия возможности, а не сама возможность. Больший мозг — условие; рекурсия — то, что на этом условии произошло или не произошло.

Не «лучший мозг» — достаточный. Порог проходится не потому, что мозг стал совершенным, а потому что в нём стало возможным одно конкретное свойство. Рекурсия не требует лучшей архитектуры, она требует достаточной. Достигнута достаточная — рекурсия возможна; не достигнута — потолок сигнальности остаётся. Здесь нет степени «почти достаточно»: либо архитектура допускает применение операции к результату её собственного применения, либо не допускает.

Бинарность — следствие того, что рекурсия определяется одним условием: допустимостью применения операции к результату собственного применения. Допустимость — атрибут, который либо есть, либо нет; его не бывает на четверть. Либо набор разрешённых операций включает это применение, либо не включает. Промежуточное состояние потребовало бы, чтобы операция применялась к себе в одних случаях и не применялась в других без различимого основания, — а без основания такой разницы система не поддерживает.

Это объясняет то, что иначе выглядит странно: отсутствие градуального перехода. Ни у одного вида не обнаруживается «полу-языка» или «подступа к символу» — притом что объёмы мозга у разных видов различаются плавно. Плавность объёма не ведёт к плавности символической способности, потому что объём и способность — разные измерения. Мозг может становиться больше, тоньше, сложнее — и оставаться внутри сигнальности. А может оказаться достаточным — и рекурсия включается сразу. Не «постепенно», не «частично», не «первые элементы» — включается. Как включается новая операция в системе: либо её в наборе разрешённых нет, либо она появилась.

Отсюда и кажущаяся внезапность того, что произошло. Если рассматривать культуру как постепенный итог усложнения, она выглядит странно быстрой, подозрительно цельной, слишком синхронной в своих первых проявлениях. Если же понимать, что произошёл архитектурный сдвиг, а не накопление, — внезапность перестаёт быть загадкой. Переход включается, когда порог достигнут; то, что кажется внезапностью, — нормальный вид фазового перехода изнутри. Снаружи внезапность выглядит как смена фазы. Изнутри — как что-то, чего раньше не было и уже не понять, чего именно не было.

Один отрыв. Одно архитектурное изменение. Отсюда — всё. Язык, время, «я», сам вопрос о том, как это произошло. Включая и то, что этот вопрос теперь задаётся.

Но один отрыв, взятый сам по себе, — ещё не система. Оторванный знак без правил комбинирования — обломок, не речь; открытая возможность, не её использование. Архитектура допустила операцию, которой раньше не было; допущение операции — не то же, что существование того, что ею производится. Между допущением и тем, что обычно называют культурой, остаётся зазор, в который рекурсия сама собой не заходит.