Читать книгу Просто субстрат - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Было принято считать, что есть два состояния. До культуры — субстрат без неё: мозг, тело, сложное поведение, но без языка, без символической деятельности, без того, что позволяет говорить о «мышлении». После — субстрат с культурой: всё то же плюс речь, рефлексия, ощущение «я», способность стоять в стороне от ситуации. Между этими двумя состояниями — момент перехода, в который первое стало вторым. Картина удобна и ошибочна.

Удобство картины — не случайность. Это естественный способ, которым структура мысли, работающая различениями, описывает что угодно: берёт два состояния и момент между ними. Такая схема прилагается ко всему — к рождению, к научению, к наступлению зрелости, к любому переходу. И пока её применяют к тому, у чего действительно есть две стороны и наблюдатель, различающий их, — схема работает. К кристаллизации культуры она приложена изнутри самой кристаллизации, и именно это делает её неприменимой здесь, не лишая её применимости в других местах.

Она удобна, потому что позволяет рассуждать о культуре как о вещи, которой «обзавелись». Ошибочна — потому что такой вещью культура не является, и «обзавестись» ею никто не мог. Картина двух состояний, соединённых моментом, — реконструкция, сделанная изнутри уже кристаллизовавшейся структуры. Снаружи, если бы существовала такая позиция, никаких двух состояний не было бы — было бы одно: процесс различения, проходящий через смену фазы.

Смена фазы и смена предмета — разные вещи. Когда вода становится льдом, предмет не меняется: это те же молекулы воды, в той же совокупности, с теми же атомами. Меняется форма их существования. Субстрат и состав — те же; организация — другая. Вода не «получила» лёд; вода стала льдом. Точно так же процесс, достигший порога рекурсии, не получил культуру извне. Он стал культурным процессом. Субстрат — тот же. Процесс — тот же. Фаза — другая.

Это не лингвистическая тонкость. «Получил» и «стал» — описания двух разных онтологий. «Получил» предполагает двух участников: того, кто даёт или обладает, и того, кто получает. Есть сцена передачи, есть передаваемое, есть позиция, снаружи которой находится передающая сторона. «Стал» не предполагает двух участников. Есть один — и он меняет форму. Сцены передачи нет. Внешней стороны нет. Есть процесс и его состояния.

Отсюда видно, почему «получил культуру» — не более мягкая формулировка «стал культурным», а другое утверждение. «Получил» оставляет культуру отдельной — чем-то, что существует независимо от субстрата и может быть им приобретено или утрачено. «Стал» утверждает противоположное: нет отдельной культуры, существующей помимо процессов, в которых она разворачивается. Есть процесс — и фаза этого процесса. Между «получил» и «стал» — различие того же масштаба, что между «вода получила лёд» и «вода стала льдом»: одна из этих фраз не значит ничего, вторая — описывает, что произошло.

Не встреча двух — трансформация одного. Субстрат не встретил культуру. Культура не была вещью, идущей навстречу. Произошло единственное: процесс, идущий в субстрате, перешёл в другую фазу. То, что с одной стороны этого перехода выглядит как «появление культуры», с другой стороны выглядит как «появление символического субстрата». Одно и то же, рассмотренное с двух сторон. Не потому, что это две действительно разные стороны, а потому, что изнутри перехода иначе его увидеть нельзя.

Кажется, что две стороны — две независимые характеристики одного события, которые можно было бы описать и по отдельности. Но они не независимы. Они — один и тот же факт, увиденный с двух точек, обе из которых находятся внутри того, на что смотрят. Извне, если бы такая позиция была, не было бы ни «появления культуры», ни «появления символического субстрата» — был бы только переход процесса в другую форму. Формулировка «с двух сторон» — уже внутреннее видение; внешнее видение таких формулировок не содержит.

У фазового перехода в этом месте есть два имени, и оба описывают одно и то же. С одной стороны — реальность обрела рефлексию. Процесс различения, свернувшийся в операционную структуру, теперь может быть направлен на сам процесс различения: знак о знаке, мысль о мысли, видение о видении. Реальность, устроенная как самореферентный процесс, получила субстрат, в котором эта самореферентность стала выполняемой операцией.

«Рефлексия реальности» здесь — не метафорическое выражение. Это буквально то, что стало возможно: реальность, устроенная как наблюдение, применённое к самому себе, получила субстрат, в котором такое применение может быть операцией, а не только структурным свойством. Не новая способность мира — реализация того, чем мир уже был устроен. Раньше самореференция была онтологическим рисунком; теперь она стала ещё и действующим механизмом, протекающим через материал.

С другой стороны — субстрат обрёл иллюзию авторства. Внутри субстрата теперь происходит то, что раньше происходило только в ситуации; изнутри это прочитывается как «у меня появилось мышление», «я теперь могу», «это мои операции». Появляется центр, которому всё происходящее кажется принадлежащим.

Этот центр — не отдельная добавка, заведённая параллельно с символической операцией. Он — то, как символическая операция выглядит изнутри субстрата, в котором разворачивается. Направленный вовне, процесс ощущается как восприятие; направленный на сам себя — ощущается как кто-то, кто это делает. «Кто-то» — не отдельная фигура; это ощущение было не дополнением к рефлексии, а её формой.

Эти две стороны — не последовательность событий. Они произошли одновременно, потому что это одно и то же событие, взятое с двух сторон. Нельзя было сначала обрести рефлексию реальности и потом — иллюзию авторства субстрата; нельзя было сначала — иллюзию, потом — рефлексию. Структура появляется сразу со всеми своими сторонами; у одного фазового перехода не бывает хронологии внутри.

С одной стороны кажется, что произошло нечто великое: реальность обрела способность себя видеть. С другой — нечто трогательно-нелепое: субстрат решил, что это он видит. И обе стороны — правда. Великое и нелепое — не противоречие, а фигуры одной кристаллизации, увиденные из разных точек внутри неё. Нежность этой книги к субстрату — отсюда: кто ещё мог подумать, что видит, кроме того, через кого реальность впервые увидела себя.

Теперь — уточнение, звучащее парадоксально и снимающее парадокс сразу. Кристаллизация — не событие. Точнее: то, что обычно называют событием, предполагает внешнего наблюдателя, способного сказать «до — так, после — иначе». У кристаллизации культуры такого наблюдателя нет. Нет позиции, внешней по отношению к кристаллизовавшейся структуре, потому что всё, что позволяет оформить понятия «позиция», «до», «после», «событие», — продукт этой же структуры. «До» возможно как «до» только после. «Событие» различимо как «событие» только изнутри системы, различающей события.

Отсюда — странное ощущение, которое иногда описывают поэтически, а иногда хотят развеять: ощущение, что культуры не начиналось. Это не мистическое переживание. Это логическое следствие того, что «начало» — категория, появившаяся вместе с тем, чему приписывается начало. Внутри структуры, различающей «было не так, стало так», начала, конечно, есть — и у культуры, как и у всего остального, есть своё ощутимое начало. Но это начало — не событие в реальности; это след структуры, проложенный по реальности, в которой событий как таковых ещё не различалось.

Эти начала рассказываются: у языка — происхождение, у мышления — историческая эпоха, у культуры — этапы. Истории о начале — часть самой кристаллизации, одна из форм, в которые свёртывается рефлексия. Рассказать историю начала — значит разместить событие на оси «до/после», а эта ось сама существует только благодаря тому, что произошло. Это не делает истории ложными — внутри структуры они истинны; это делает их внутренними. У фазового перехода такой истории нет; есть только истории о нём, рассказанные после него из него же.

Отсюда же — устойчивость иллюзии авторства. Кристаллизация была не встречей двух, а трансформацией одного; у трансформации одного не бывает автора, потому что автор — тоже продукт той же кристаллизации, что и всё остальное. Автор — фигура, складывающаяся внутри структуры, как складываются «субъект», «объект» и «действие»: нужная конфигурация для того, чтобы процесс работал. Но изнутри структуры эта фигура не читается как конфигурация процесса — она читается как тот, кто ведёт процесс. Это прочтение — сама устойчивая форма, в которую сворачивается рефлексия, когда она направлена внутрь.

Иллюзия не добавилась к реальности — иллюзия есть часть того, как реальность стала отражать саму себя. Не лишняя складка, от которой можно отчистить картину: необходимая сторона того, что произошло. Поэтому её нельзя снять изнутри. И поэтому фигура «я», уже различимая в этом общем плане, требует собственного разбора: ведь если фазовый переход уже произошёл, у него остался один вопрос, на который внутренний ответ всегда неверен.

Иллюзия авторства — не аналог обмана. В обмане есть тот, кто обманывает, и тот, кто обманывается; здесь нет ни того, ни другого. Обманывающий и обманываемый совпадают в одной фигуре, а сама фигура произведена тем же процессом, который ею себя не видит. Это не обман — это устройство: так самореферентный процесс выглядит изнутри субстрата, в котором он развернулся. «Иллюзия» здесь берётся в строгом смысле: несовпадение того, чем фигура является, с тем, чем она себя считает.

У кристаллизации нет изобретателя. У фазового перехода нет автора. Не было приобретения — было сворачивание; не было открытия — было оформление того, что при этой сложности могло удержаться только так. Процесс остался тем же; форма его существования стала другой.

Лёд, который не решал возникнуть, лежит на своей поверхности и преломляет свет. Никто не подписал его работу. Никто не может её оспорить. Устойчивая форма — та, которая оказалась устойчивой. Больше за этим ничего не стоит.

Одна несимметричность остаётся. Лёд не думает о себе. А то, что кристаллизовалось здесь, думает — и думает о себе как о чьей-то собственности. Внутри кристалла, у которого нет автора, возникла фигура, которой этот кристалл кажется принадлежащим. Откуда.