Читать книгу Про Дашулю, которая и здесь и там одновременно, потому что очень быстро бегает. Рассказы и истории - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Работа в редакции после института, после зажатости в жесткие решетки семинаров и экзаменов, после круглосуточного пребывания в библиотеках с шоколадкой и печенькой в сумке на случай голодного обморока, после тонн и столетий всемирной литературы, которую преподы насильно впихивали в наши ветреные и постоянно влюбленные головы, казалась мне такой бесконечной радостью… Даже подумывала иногда: ведь это я должна платить за такое счастье вольной жизни. А платили мне. Простенькую такую, одинаковую у всех, как одежда у китайцев, зарплату в восьмидесятые годы прошлого столетия. У всех советских людей с высшим образованием — 100—120 рублей… Хотите верьте, хотите смейтесь.

Столько сразу появилось друзей, приятелей, подружек, кроме просто знакомых по делу, нечаянно встреченных, пересекавшихся, сопутствующих, содействующих, помогавших, подвозивших, а иногда и завозивших, куда мне совсем не надо было. Немолодые сотрудники сельской газеты постоянно со значением передавали мне приветы от незапомнившихся мне саш, вов, сереж, а иногда и викторов ивановичей, надеясь, что вот уж этот добрый молодец с приятным голосом наконец остановит мой сумасшедший бег по командировкам, на которые я соглашалась не задумываясь ни секунды, в отличие от них, отягощенных ревнивыми мужьями, женами и заботами о детях. Относились ко мне как к сыну-дочери полка, почему-то все сразу полюбили, опекали, учили, похваливали за удачные статейки, просили с ходу придумать заголовки для их опусов, что с ходу неплохо получалось, оберегали и подкармливали, наивно полагая, что мой очень легкий вес сдвинется с отметки 52 кг, а иногда посылали в ближайший магазинчик за винцом, поскольку в сравнении с ними я еще ничем не скомпрометировала себя в глазах продавцов, и к тому же, мне их мнение было по фигу… Сотовые телефоны еще не изобрели, я постоянно куда-то уже отбыла или откуда-то не прибыла, и отсутствовала даже на планерках, но тем не менее все мы удивительным образом находили в ту пору друг друга без мобильных, если это было для чего-нибудь действительно нужно. Сейчас в это трудно поверить.

Те первые два года на свободе после института в сельской редакции были так переполнены эмоциями и событиями, что я до сих пор вспоминаю о них с удивлением — ну не могло все, что я пережила, увидела, узнала и переосмыслила, вместиться в такой короткий срок моей жизни…

Я пытаюсь взять интервью у самой себя: давай, колись, что там у тебя было супер-интересного? Сравниваю себя с моей дочкой, которая теперь уже старше той меня, и думаю что ей выпала более суровая действительность — в 21—23 года она очень непросто, через тернии, завоевывала чужой столичный город, переезжала из одной коммуналки в другую, уже была замужем, работала в экстремальных условиях совсем не праздников, хотя организовывала праздники, и с такой самоотдачей, фантазией и изобретательностью, что возвращаясь домой, просто падала. Уже руководила людьми, уже водила машину — и училась рулить не на проселочной сельской дороге, как я, а в огромном забитом до отказа транспортом, очень «пробковом» городе. Ставлю рядом свой и ее выход в свет в юности и честно признаю, что мое творческое изучение жизни в условиях сельской местности можно считать санаторием… А приключения я искала на свою голову сама. И конечно, находила.

В нагрузку к работе в редакции, как выпускнице пединститута, мне дали часы в девятом классе дневной школы, и в десятом — в вечерней. А еще вести при райкоме комсомола курс «Основы коммунистической морали» («Что это вообще за ботва такая?» — спрашивала меня дочка, когда я рассказывала о своей жизни на сельской ниве. Действительно «ботва»…). И еще в комсомоле поручили воспитывать несовершеннолетнего парня, которому вот-вот должно было стукнуть 18 лет. А мне в то время был 21 год…

Что из этой нездорово активной жизни выходило, пытаюсь вспомнить.

В дневной школе подростки вели себя соответственно возрасту. Как и чем их можно было успокоить, чтобы не орали, я так и не догадалась. Кричать на них мне было не по характеру, поэтому я просто вставала у окна и сначала тихо, а потом все громче читала стихи, и они потихоньку умолкали как ни странно. После института я могла читать стихи часами. Потом дети уже привыкли ко мне, стали считать по крайней мере знакомым человеком, совершенно безвредным, поэтому сами просили почитать стихи, хоть в конце урока немножко. «А как же Вы столько стихов запомнили?» — удивлялись дети.

Кличку мне никакую не придумали: поднимаясь на третий этаж, я всегда слышала одно: «Литература идет!» Даже неинтересно… На один из своих уроков я как-то летела на самолете, допотопном, конечно, примерно на таком, который все знают по фильму «Мимино». Знакомый летчик сельхозавиации (я писала о нем зарисовку) узнал, что у меня вечером урок в райцентре и подбросил на своей летающей тарелке-этажерке. Ему потом попало, конечно, но он смог как-то отчитаться, что летал поливать не помню уже что. Я нечаянно проговорилась детям об этом полете к ним на урок, и это был опрометчивый поступок, они меня потом так доставали этим самолетом и вообще все больше о работе в газете спрашивали, чем отвечали на мои вопросы. К программе их было не вернуть.

В вечерней школе после моего урока большая часть класса смылась с занятий — пошли меня провожать. Девушки в классе отсутствовали почему-то. Видимо, все одновременно ушли в декретный отпуск, и правильно сделали. Надо было бы мне юбку подлиннее надеть на урок что ли, да у меня других просто не было. Директор вызвала на следующий день и назидательно побеседовала. И о юбке в том числе… Разумеется, я тоже не молчала в ответ на «наезд» на мою одежду: я ж не в монастырь литературу преподавать пришла…

Самому старому из учеников на вечернем было 40. Я тогда искренне считала, что он дедушка, древний как прах. Поэтому и не пошел меня провожать и остался в классе один.

Как-то вечером я вернулась из командировки, поела и улеглась — очень умоталась за день. И вдруг меня как током: сегодня же среда, урок на вечернем! Через 10 минут! Как я успела выскочить из постели, одеться и добежать до школы, понятия не имею, но успела.

По поводу коммунистической морали вообще сейчас никому не объяснишь, что это за чудо такое. Язык у меня нормально был подвешен и говорить на любую тему могла долго и без проблем, все слушали развесив уши, но ведь никто не готовился к занятиям, хоть убейся! Никому это было ни для чего не надо. И мне в том числе. Одни мои гордые монологи, и никаких диалогов. И опять же после занятий ненужные мне провожатые находились, пьяненькие в основном. Со всех сторон и для всех бессмысленное времяпрепровождение, посиделки для отчета. А называлось это «охватить неучащуюся молодежь идеологической пропагандой».

Но самым прикольным было воспитание допризывника. Полный бред. Худющий недокормленный парнишка находился на учете в милиции. Заблудшая душа в чистом виде. Во временном человеческом обличье оказавшаяся на земле… Мне нужно было с ним общаться, узнавать, где он бывает, с кем дружит. Фактически негласная слежка за нездоровым элементом общества, из группы риска. Я искренне переживала за него, чтобы он, непутевый сынок пьющих родителей, чего-нибудь не натворил. Спрашивала, что он читает, пересказывала какие-то книжки, но его даже моя любимая фантастика нисколько не зацепила, он вообще ничего не читал, в семье алкашей было не принято… Дожил до 18 лет и ничего не читал! Я и не знала тогда, что подобное возможно. В городе у меня таких друзей и даже знакомых не было. Круг нормальных людей, а тут неученый недоросль без целей и ориентиров…

Меня до пятого класса не могли усадить за чтение, все носилась как угорелая, то в мяч, то в догонялки — и постоянно все колени и локти были в болячках. А в пятом классе как засела за книги, так уж наоборот из дома не могли вытолкать, поиграть, побегать. Такой открылся удивительный мир, благодаря книгам, от которого не оторваться до сих пор…

Спрашивала воспитанника моего, в каких войсках служить хочет. А он такой простой, все на другое, на более понятное: «А я тебе вообще нравлюсь? Давай в кино лучше пойдем, или на танцы в клуб?»

Однажды стучит ко мне в окно вечером, точь в точь, как теперь эсэмэска. Я вышла, сели на крылечко. Он говорит: «Я автомат хочу купить. Ты мне в долг можешь дать?» «Ты что, офонарел, — говорю. — Где ты его возьмешь? И зачем тебе?» «Да один кент предложил…»

Я поняла, что настал мой час воспитательной работы. Сказала, что завтра на работе займу, но только пойду вместе с ним покупать автомат. Он сразу грустным стал: «Я думал, ты мне друг, а ты все ментам скажешь!» Говорю ему: «А давай два автомата купим, тебе и мне! Так, на всякий случай! Нужная вещь…» «Ты что поверила мне? Я пошутил!»

До сих пор не знаю, что там было с вооружением — правда или выдумки… Месяца через два мальчишка в армию ушел, заходил прощаться. Не знаю, как его судьба сложилась. Явно маячило криминальное будущее, хотя кто его знает. А вдруг прорвался…

Мои первые походы за интервью выходили не совсем нормальными. То одно, то другое.

Пришла к директору молочного комбината, поговорили, узнала все, что меня интересовало, подхожу к проходной, а мне вахтер пакет большущий дает: «Вы — журналист такая-то! Вам директор велел передать». Я отказываюсь: «Я ничего не оставляла, это не мое!» «Да берите, это точно вам, вашей редакции». Я говорю: «А можно я директору позвоню?» Звоню, возмущаюсь: «Что это Вы придумали, что за подарки?» И оставила пакет, в котором была целая коробка масла. Вернулась в редакцию, продолжая возмущаться. Все слушали меня, слушали и начали вдруг хохотать: «Ну что ж ты за дитё такое, Наталья? Надо было взять, коли дают, мы бы на всех разделили». Это что же, чтобы я хорошо написала, в смысле положительно? А если я критику наведу? Мое комсомольское сознание возмущалось что было сил…

Вскоре мне дали задание посетить кирпичный завод. Иду туда и думаю: наверное теперь кирпичи в коробочку запакуют и — в подарок.. Но тут совсем другая петрушка вышла. Я написала про это убожество, разваленный этот заводик и назвала материал: «Гофман бы не ахнул!». Меня вызвал редактор и предложил придумать другое название и вообще написать поаккуратнее. «Что это еще за Гофман? Нам сказки не нужны». Я отвечаю: «Ну это владельцем завода до революции был Гофман. А состояние сейчас безобразное, допотопное производство, все жалуются… Надо правду писать, что есть, то есть… В чем я не права?» Мариновали мой материал, да так и задвинули куда-то «в стол», как раньше это называлось. Я почти гордилась собой! Меня не напечатали! Как тех прекрасных писателей, сценаристов, драматургов, которым зажимали рты в те далекие брежневские годы, когда правда о жизни была на устах лишь на кухнях, в курилках да в анекдотах.