Читать книгу Пригоршни талого света - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 10

При подходе к муратовской пасеке Альков обратил внимание на расчищенную тропинку от калитки вглубь усадьбы. Дорога же через переулок лежала под покровом нетронутого снега. Дыма из видневшейся за голыми липами трубы на крыше не видно, значит, печь протоплена с утра, а тот, кто находится в доме, прибыл сюда еще вчера. Двери гаража закрыты, и перед ними тоже нетронутый снег. А это означает лишь то, что тот, кто здесь, в ближайшее время уезжать не намеревался, иначе бы он расчистил и подъезд к гаражу.

Поднявшись по ступеням на крыльцо, Илья только взял веник обмести налипший снег с зимних ботинок, как со скрипом отворилась входная дверь и в проёме выросла сухощавая фигурка мужичка средних лет со смятой шевелюрой, в ватной толстовке-безрукавке, трико и домашних тапочках на босу ногу. В правой руке он держал раскрытую книгу. На небритом лице лёгкое недоумение.

– Добрый день! Валерий Викторович здесь?

– Здравствуйте! Нет его. Обещал быть к выходным. Вы к нему?

– И да, и нет. Да пойдём уж в избу. Околеешь ведь.

– Трошки знобит, да я привычный. – Мужик прикрыл книгу, и Альков прочитал на потрёпанной обложке: «Всё о пасеке». – Проходите первым, а я дверь за вами прикрою, чтоб понизу не тянуло, тепло у меня не крало.

– А вы что – пчеловод?

– Да какой там пчеловод! Я от их с детства дюже як ховаюсь!

И новый знакомый, назвавшийся Алексеем, пока Илья снимал пальто, разувался и выкладывал на стол снедь из рюкзака, поведал о том, как он попал на поселье к Муратову.

– Сам я с Белоруси, с-под Витебска. Да уже с десяток лет роблю в Москве. Сперва думал трошки обзавестись деньгами да махнуть домой, однако ж всё не выходит зробить, хошь бы на дорогу да на первое время. Теперь вот земляк – односельчанин – он бизнесмен, друг Муратова, нашёл местечко, где бы я деньжат урвал. Зиму буду сторожить, а с весны к пчёлам приучаться. Валерий Викторович так и сказал: будет взяток дюже добрым, то и деньжат не поскупится. Теперь вот изучаю все книжки про пчёл. – Новый знакомец вздохнул и обречённо выдал: – Дались бы они мне!

– А что так?

– Да ведь я бы нехай всё схватил и без этих книжек. – Алексей покачал кудлатой головой. – Не треба бы под старость лет глаза портить… А он-то, хозяин, в каждый свой приезд гундит, чтоб я ему сдавал экзамены по прочитанному. И придирается, як и учителя в школе не лезли в душу. – Мужик виновато поглядел на гостя и закончил: – Не знаю, дотерплю ли здесь до весны. Трошки сомневаюсь.

– А отказаться никак?

– Это его условие – чтоб от зубов отскакивало! Нынче зима, шибко не разбежишься…

– Всё это так. Но почему ты, Алексей, в Россию-то приехал? – Незаметно собеседники перешли на «ты». – Там же у вас, по слухам, батька жить всем даёт?

– Где там! Пенсионеры да силовики живут, а нам ходу нету.

– Постой. Ты, как я понял, из деревни. Из газет знаю, что у вас ни клочка земли не заросло. Лукашенко даже снимает с должностей тех председателей колхозов, которые у себя не распахали, оставили земли целиком. И что – колхозники тоже бедствуют?

– Нет! У нас колхозов-то маловато. Самые трошки. А вот в совхозах всё дюже як ладно. – Илья невольно отметил, как заблестели глаза у Алексея и порозовели скулы. – Хошь бы взять наш – имени Кирова. Техника у нас новая, фермы тёплые, скот ухоженный.

– Алексей, здесь вот по России, я сам наблюдал, проезжая по ней, села приходят в запустение, люди из них бегут кто куда, потому что ни клуба, ни досуга; ничего, что радовало бы глаз, нет. А у вас там как?

– Ну, у нас, извини, всё есть! Наш совхоз на одном берегу реки, а на другом совхоз «Вперёд». У них свой дом культуры, каменный, с колоннами, и у нас не хуже. Освещение на улицах всю ночь горит. Мы к ним через каменный мост, они – к нам.

– Так почему ж ты тогда уехал сюда-то, на цыганское житьё?

– Развёлся с женой, дюже загулял, с работы турнули. – Алексей на минутку повесил голову, но тут же вскинулся: – Там денег таких и в помине не зробишь.

– Граница-то между Россией и Беларусью как отмечена: шлагбаумом, вспаханной полосой или как? – Илья решил переменить тему разговора: – Как ты узнаёшь, что уже в России?

– Ничего этого нет. – Алексей как-то виновато усмехнулся. – Но стоит глянуть из окна вагона – и ты уже знаешь, что в России: по откосам пустые бутылки, консервные банки, бумага, целлофан. Поля не распаханы, чертополох да бурьян.

– Вот видишь, ты сам себе противоречишь: с одной стороны – всё в Белоруссии плохо, не дают жить простому народу. А с другой – у вас там порядок и дисциплина, чего не скажешь о теперешней России, люди не боятся ходить по улицам по ночам, всё освещено, культура поддерживается. – Илья посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Так, может, тебе не напрягаться с этим постылым штудированием книг, а просто перехватить у земляка денег на обратную дорогу, сесть в поезд и вернуться домой?

– Да кому я там дюже и нужен-то? – Алексей вздохнул и грустно улыбнулся: – Жена давно вышла за другого. Дети выросли. На работу в мои-то года кто возьмёт? Так, трошки перебиваться случайным калымом. Пока буду цепляться здесь, а там видно…

На вторые сутки, доколов остатки берёзовых чурок и вдосталь повалявшись на мягкой постели, Альков ушёл из усадьбы, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться: какой-никакой работник теперь у Муратова есть, а путаться у кого-то под ногами Илья не любил. Надо было искать пристанище где-нибудь в Москве.

Случай подвернулся на следующей неделе, да такой, о котором и не мечталось. На жировом комбинате закрывали цех по производству маргарина, годное оборудование перебрасывали в Саратов, и пока суть да дело, освобождённые бытовки пустовали. Илья нашёл начальника цеха, переговорил с ним, объяснил, что жить негде, мужик оказался понятливым, дал добро, но с одним условием: первое время, пока не примелькаешься, проходить в бытовку чёрным, запасным ходом, чтобы поменьше глаз видели.

Работа Илью ничуть не тяготила, в свои пятьдесят, и несмотря на сто двадцать килограммов веса, он был лёгок на ногу, а на днях в бригаде по случаю прикрепилось к нему еще и прозвище – «Алтайский медведь».

Светало. Смена заканчивалась. Альков забивал палетами с майонезом уже шестую фуру. Тридцать один поддон, по паре в ряду, были подогнаны друг к дружке так, что и руку не просунешь. Осталось вкатить с эстакады на дюралевый пол последнюю палету, и можно отгонять «рохлю» на место в угол склада.

Час назад, приступая к загрузке, Илья отметил, что задний борт фуры поставлен не вплотную к эстакаде; если левый край, как и положено, упёрт в металлическую кромку, то от середины борта раструбом зияла тёмная полынья. Водитель, скорее всего, торопясь, криво подогнал машину и сам где-то теперь дрых, потому что за всё время погрузки ни разу не показался Алькову на глаза.

То ли сказалась усталость, то ли понадеялся Илья на авось, но, подкатывая палету к машине, он уже предвкушал скорый отдых, когда переднее колесо провалилось в зияющую пустоту и руль гидравлической тележки больно выбило из рук. «Рохля» носом зацепилась за дюралевый пол, колесо покрутилось по инерции и повисло между задним правым углом пола фуры и эстакадой, на шум сбежались грузчики.

– Весёлое дело ты подкинул нам к концу смены, Илько! – Светловолосый крепыш бригадир Сергей Баулин покачал головой. – Рвите, мужики, плёнку на палете, тащите пустой поддон, будем перегружать коробки. Всё-таки семьсот килограмм нам из дыры не скорячить!

– Зачем, бригадир? – Илья почувствовал, как зажгло в груди и что-то тёплое начало растекаться по всему телу. Он поймал кураж. – Отойдите пока. Сейчас всё сладим.

Грузчики недоумённо переглянулись, но отошли от «рохли» шага на два. Илья ухватил обеими руками выгнутый руль тележки, с усилием прижал его к груди и стал отклоняться назад. Палета подалась передом вверх, вот уже и колесо приподнялось по направлению к дюралевому полу фуры. Альков тут же толкнул животом тележку и налёг на руль. Переднее колесо со скрипом вкатилось в кузов. Чтобы два задних не ушли в полынью, Илья перехватил руль снизу и на скорости, когда уже основная масса оказалась в машине, напрягшись, приподнял руль, а с ним и задний срез поддона вместе с колёсами, и толкнул эту злополучную палету на место.

– Ну, ты, Илько, даёшь! – раздался за спиной Алькова восхищённый бригадирский баритон. – Медведь алтайский!

– Да не медведь я вовсе, а лентяй обыкновенный, – весело откликнулся Илья, дело было сделано, можно и пошутить. – Сильно ошибался незабвенный Энгельс, когда изрекал, что, мол, труд из обезьяны сотворил человека. По моим наблюдениям наоборот: лень движет человечество вперёд. Лучшие умы изобретают всё новые и новые безделушки, чтобы мы меньше возились с физическим трудом, а больше валялись на диване у поганого телеящика.

– А я слышал, что труд облагораживает человека. – На эстакаду легко запрыгнул появившийся из молочных сумерек водитель фуры. – Молодцы, мужики! Спасибо – быстро загрузили.

– Ты-то где прятался, горе-водила, пока мы тут твои косяки выправляли? – беззлобно, но с назидательной ноткой в голосе обратился к шофёру Сергей. – За тобой бутылка нашему Медведю. Видел бы ты, как он ворочает палеты. В другой раз поставишь машину как попало – загрузим в самую последнюю очередь, даже если и приедешь с вечера первым. – Голос бригадира стал жёстким: – Я не шучу. Теперь отъезжай, не мешай территорию прибирать к сдаче смены. Пошли, ребята.

Такие прорывы, как с палетой, случались у Алькова и раньше, но к тяжёлой атлетике он был равнодушен, хотя еще парнем, бывало, захаживал в местный спортзал с друзьями, тягал, как и они, штангу. Жим, толчок, рывок. Однако удовольствия особого от этого не испытывал, а вот гирями баловался с детства.

Когда призвали в армию и после карантина распределили в ракетную батарею, на второй вечер старослужащие обступили новобранцев и дали задание каждому поднять над собой как можно больше раз шестнадцатикилограммовую гирю. Подошла очередь и Алькову, он в последнюю секунду передумал сжимать ладонь на чугунной, в чёрных оспинках, ручке, а просунул под неё мизинец, и на нём поднял над головой гирю. Восторг у сослуживцев был неподдельный. Слава о силаче быстро растеклась по дивизиону. На него посмотреть приходили деды и подстарки, то есть те, у кого служба перевалила за год, из других дивизионов.

Вскоре подоспели военно-спортивные соревнования между подразделениями их ракетной бригады. Илью записали едва ли не первым на гиревые упражнения. Вся батарея пришла поболеть за него. А он вскинул над стриженой головой в рывке раз десять ту же пудовую гирю и опустил её на пол. Не поймал кураж – и всё тут! Разочарование сослуживцев было полным, ядовитые ухмылки подстарков не предвещали ничего хорошего.

По приходу в казарму Илья в сердцах пробежал в угол, где стояли разнокалиберные гири и лежали гантели, подхватил первую попавшуюся тридцатидвухкилограммовую гирю и выжал без усилия эту двухпудовку двадцать раз. Подоспевшие деды во все глаза глядели на происходящее. Один из них, самый занозистый, ефрейтор Самойленко, начал было: вот ты, мол, какой салабон хитрозадый, честь батареи специально, нам назло не отстоял, а здесь опять кувыркаешься! На что ему старшина Сотников резко бросил: «Помолчи, ефрейтор, видишь, парень переживает не меньше нашего. Вон как сдурел! Оставь его в покое, пока все гири нам не переломал…»

Или парочка других случаев, относящихся к годам, когда Альков с напарником возводили хозспособом свой коттедж. В середине восьмидесятых, во время строительства первых подобных домов, дисциплина в государстве еще соблюдалась, тогда и работалось-то легко. А вот в последующие несколько лет, в канун гибели СССР, когда усилиями главного перевёртыша Горбачёва и его продажной своры, что тут как тут повыстебалась из своих притаённых и паскудных щелей, страна была настолько расшатана, такие черти некоторым пролезли в головы и души, что лучше бы не видеть этого вовек.

Однако по первости их стройке, что звенела по всей округе как самая энергичная и искромётная, особый оттенок придавало то, что теперь люди могли возводить себе жильё сами и привносить в него некоторые элементы творчества. А после завершения строительства празднично заселять семьи в комфортные, с лоджиями двухэтажные квартиры, а не томиться годами в очередях и ждать, когда же выделят тебе какой-нибудь двух- или однокомнатный уголок.

Илья с теплом вспоминал те горячие будни, когда кубовая бетономешалка не останавливалась ни на минуту; колесный погрузчик с настывшим бетоном по периметру глубокого ковша не успевал развозить по строящимся объектам раствор, а мужики после смены в шахте усердно подносили каменщику Борису Иванычу Таранцеву стопки звенящих кирпичей и вёдра густого раствора. Стены вырастали на глазах. Воодушевление и подъём скрытой до поры в русском народе силы и выносливости творили воистину небывалое: дома росли, как грибы, причём эдакие ядрёные и крепенькие боровички, такие ладненькие, что залюбуешься.

Так бы и продолжалось, если бы верха не заболтались у себя в президиумах и не пустили страну на самотёк. К тому времени, когда стены стояли и крыша коттеджа была водружена на место, и оставалось заняться межкомнатными перегородками, перекрытиями и отделкой, начались перебои с поставкой материала, а по стройке стало расползаться тихое приворовывание всего, что плохо лежит, будь то ящик гвоздей, тафель стекла, окромлённый брус или шпунтовые доски для пола.

Нынче у Ильи и напарника, будущего соседа по коттеджу Виктора, праздник: им подвезли наконец-то балки перекрытия на широкие двери зальных комнат. Железобетонные, без малого двухметровые, «карандаши» тяжелы даже и для двоих, поэтому мужики кликнули ребят из строящегося рядом дома, чтобы те подсобили забросить балки на место, разместить над дверными проёмами. Соорудили прочный настил из трёх деревянных «козликов» и толстых неошкурённых плах, поднесли к нему с лоджии первую перемычку, дружно подняли на настил, взобрались туда и вчетвером аккуратно уложили более чем стодвадцатикилограммовый «карандаш» на раствор поверх шлакоблоков.

Времени на это ушло немало – около часа, мужики подустали и водрузить вторую балку перекрытия решили завтра, ближе к вечеру, когда все соберутся после смены. А перемычку оставили лежать на просторной плите лоджии второй квартиры.

Утром Альков съездил в город, записал очередную радиопередачу, оставил её в студии, чтобы дежурные вечером пустили в эфир, а сам на крыльях помчался на стройку, предвкушая чудные часы возведения собственного жилья. Дом их располагался во втором ряду от шоссейной дороги, рассекающей горняцкий посёлок. Илья легко перебежал по дощатому мостику через ручеёк и по укатанному погрузчиками участку подошёл к коттеджу.

Сердце оборвалось, лишь только глянул на пустую лоджию на первом этаже, где вечером они оставили балку – её на месте не оказалось. Кровь закипела в висках, в глазах потемнело. Альков огляделся. За ручьём, у шоссе, наискосок от их коттеджа возвышалась пара таких же недостроенных домов.

Не раздумывая, Илья скорым шагом направился туда, правда, прямиком не пройти – мешает огород и частный одноэтажный дом, но и обежать вокруг эту преграду не составило труда, когда от злости и обиды мышцы, как стальные пружины, а мозг едва ли не плавился от настигшей несправедливости.

«А, вот ты где, голубушка!» – чуть не воскликнул от радости Илья, увидев на полу такой же неогороженной лоджии их лежащую балку. Он с легкостью вспрыгнул с откоса на балкон; глазами, в которых еще не унялась ярость, окинул обе комнаты и дальний коридор, ища будущих хозяев этого коттеджа.

– Дима! Вова! Где вы прячетесь? Выходи! – В предчувствии драки кулаки у Алькова, как это обычно бывало, твердели, наливаясь силой. – Что ж вы не по-людски-то делаете? Не по-соседски? А нам ведь рядом жить!

Но дверные и оконные проёмы, как и шлакоблочные простенки, сумрачно помалкивали.

– Тогда я пошёл. А эту вещицу забираю с собой. – Илья хоть и чуток успокоился, но драчливости и куража всё еще не растерял. Он сдвинул балку на край плиты, спрыгнул вниз, подсел и принял её на плечо. Крякнул от тяжести, но распрямился и, развернув железобетонную перемычку так, чтобы она легла на оба плеча, для удержания этой громадины забросил сзади руки на неё.

И пошёл, тяжело ступая по асфальту, навстречу едущим автомобилям, которые теперь, хоть и не переставали сигналить, но, чтобы не сбить, вынуждены были объезжать этого, перегородившего полдороги, прущего вперёд бугая. Вскоре Илья свернул с шоссе, переступил по скрипящему от давления на него мостику и, медленно сгибаясь от неимоверной тяжести на плечи и спину, подошёл к пустой лоджии.

Напрягшись из последних сил, присел перед ней так, чтобы один конец перемычки лёг на балконную плиту, и тогда Альков, перебирая руками полегчавшую балку, освободился из-под неё и уложил второй конец на пол. Только после этого он с облегчением выдохнул, выпрямился и поднял счастливые глаза вверх.

И тут же невольно пошатнулся, опять присел и… неожиданно расхохотался, да так громко и раскатисто, что вчерашние помощники, ребята из соседнего коттеджа, высунули головы из оконных проёмов и крикнули:

– Илюша, с тобой всё в порядке?

– Всё, мужики-и… ха-ха-кхе! В норме! Лучше идите-ка… хха – ха- кхе! Сюда ко мне! Похохочем вместе!

– Ну и что здесь такого смешного, что ты, как медведь, ревёшь на всю улицу? – начал сосед Коля, по жизни человек обстоятельный и серьёзный, со своеобразным чувством юмора – смеяться, да и то через раз, в те моменты, когда другие уже отсмеялись. – Мы видели с Иваном, как ты непонятно зачем корячил эту тяжеленную балку откуда-то один, еще поговорили, что ты, мол, того, рехнулся малость. А теперь вот хохочешь ни с того ни с сего. Может, врача позвать?

– Вы гляньте на дверную перегородку в зале?

– Перегородка как перегородка. Мы сегодня в обед эту балку закинули. Витя пораньше отпросился с шахты, а мы выходные, вот и сварганили, а чего тянуть-то? На днях штукатуры зайдут к вам и к нам.

– Да я не о том! Вы, наверное, еще такого дурака, как я, не встречали. Нет бы посмотреть вокруг, а я всего-то – не нашёл на месте вчерашнюю перемычку и попёр рыскать по стройке! Хорошо, хоть Димы с Володей не оказалось на доме, а то бы точно разодрался с ними. – Илья перевёл дыхание, покачал головой и с весёлым отчаяньем выдохнул: – Но назад эту махину я не поволоку – выдохся весь. Пойду искать погрузчик. Вот наворотил делов!

– Найдёшь, зови. Мы поможем закинуть в ковш.

– Добро, мужики.

Долго потом ребята подтрунивали над Ильёй, предлагая на спор то вывернуть забетоненный рельс, то распрямить согнутую шахтовую гранёную штангу. Альков лишь добродушно отшучивался: всё, дескать, сдулся я, всю-то свою силушку израсходовал на эту треклятую перемычку!

Но как подмечено в народе: «всю-то – да не всю…». Примерно через месяц после этого рассмешившего стройку случая идущий в очередной отпуск Виктор, по старому горняцкому обычаю, решил проставиться. Закупил пару бутылок водки, колбаски, свежей зелени и хлеба; накрыли дастархан, пригласили соседей, выпили, закусили, поздравили и разъехались по домам.

Идя от автобусной остановки к подъезду материнской квартиры, где в одной из комнат они с семьёй и обитали, подвыпивший Илья мурлыкал какой-то мотивчик, предвкушая скорый сытный ужин. Мать наверняка сварила свой отменный борщ со свежими овощами из собственного огорода, а жена по дороге с работы купила высокую, с поджаристой корочкой булку пшеничного хлеба. «Заправлю сметанкой, от души поперчу…» – мечтал Илья, переступая порог квартиры. Так всё и оказалось: и наваристый борщ, и пористые ломти свежего хлеба. Но только он погрузил расписную деревянную ложку в похлёбку и уже намеревался поднести её, полную, ко рту, как жена, сидевшая напротив на табурете, сначала принялась внимательно и подозрительно разглядывать Алькова и тут же приблизила своё лицо к нему и резко втянула воздух в себя.

– Нина Алексеевна, тётя Нина! – раздражённо крикнула она в прихожую. Мамой, матерью, как это было принято у русских испокон веку, называть свекровь Татьяна так и не научилась, а может, и просто не хотела переступать через своё самолюбие. – Сын-то ваш опять пьяный!

– Мам! Она врёт, – резко откликнулся Илья. И отложив ложку, обратился к жене: – Почему это «опять»? Когда ты меня последний раз видела «под мухой»?

И, не дожидаясь ответа, пояснил подошедшей матери:

– Сегодня Витя проставлялся – он идёт в отпуск. Ну, выпили малость. Я же ни в одном глазу!

– Сынок, ну нельзя же так! Мы тебя ждали трезвого, всё приготовили. Татьяна все окна проглядела… А, ты?..

– А что – я-то?

– Алкаш ты конченый! – с вызовом вставила жена.

– У тебя же семья, – напомнила мать. – Дочки растут. Какой пример ты покажешь?

– Да вы что – сговорились, что ли? Я ж, как стёклышко!

– А от кого тогда разит? – ехидно парировала Татьяна.

– Видно, сы́ночка, выпивши ты крепко…

– Ах так! Ну и к чёрту тогда ваш ужин! – Илья отодвинул от себя тарелку, отбросил расписную ложку, резко встал и, выходя из кухни, в сердцах громко хлопнул остеклённою дверью. Послышался короткий, похожий на выстрел, звук. Альков, остывая, обернулся.

Красивое, рифлёное, с проволочными клеточками-прожилками внутри толстое стекло лопнуло, как будто кто-то швырнул в него камнем. В середине зияла аккуратная дырочка, из которой выглядывали концы разорванной проволоки и расходились к крашеной деревянной рамке паутины трещин. Илья торопливо распахнул дверь. На кухне молча, с широко раскрытыми испуганными глазами стояли жена и мать. Лица у обеих были почему-то белыми, как извёстка на стене…

В то незабвенное время хронического дефицита несколько месяцев понадобилось Алькову, чтобы достать новое толстое стекло и вставить его взамен разбитого. Никто из друзей и родни, бывая в те дни у них и видя дырку с густо расходящейся по стеклу паутиной трещин, не верил, что это произошло всего-то от злосчастного хлопка в сердцах закрытой двери. На все оправдания Ильи гости вроде бы согласно кивали, но в глубине их глаз легко прочитывалось неверие в то, что случилось именно так. Скорее, здесь виноваты либо молоток, либо что-то еще, не менее увесистое… «Как-то вот так», – думали они.

Коль вспомнилось одно, то рядышком и другое. Из тех же благословенных лет, однако более житейское и забавное, если можно так выразиться… Илья невольно улыбнулся, освежая память.

По старинной русской традиции, а родители Ильи были родом из деревни, Нина Алексеевна время от времени ставила настойку из ягод. Среди одежды и белья в кладовочке, дверь в неё находилась в углу спальни между комодом и шифоньером, в тридцатилитровой капроновой бадье весело играло домашнее вино из черноплодной рябины. Как правило, недели через три брожения хмельная жидкость поспевала, успокаивалась, отстаивалась – и её можно было смело подавать гостям на стол.

В шутку земляки спиртное не зря именовали «жидкой валютой». Вспашут добрые молодцы весной бабушке огород, чем расплачиваться? Твёрже бутылки настойки или самогона – это уже зависило от перекопанных соток! – расчёта нет. Так же и со стройкой: нужно, к примеру, замешать вне очереди самоходным шахтовым погрузчиком в помятом старом белазовском кузове бетон на заливку фундамента или привезти в ковше того же погрузчика раствор штукатурам, деньги не всякий возьмёт, а вот от бутылочки никто еще на памяти Алькова не отказывался. Отчасти поэтому в период сыновней стройки Нина Алексеевна нет-нет, да и заводила настойку.

Однажды Илья уработался так, что рук не поднять – семь сотен шлакоблоков выгружали из даймана, домой вернулся никакой, и здесь самое бы время стаканчик-другой пропустить, и настойка-то в кладовочке давно откипела, отоспела, а вот как до неё добраться, ума не приложить… Мать и жена бдительно охраняли дверь к заветному зелью, попеременно будто бы по каким-то своим делам находясь в комнате. Илья понаблюдал за этим, усмехнулся про себя и решил идти в атаку.

– Мам, представляешь, – парень обратился к Нине Алексеевне, когда она на диване сменила жену, ушедшую в зал к дочерям. – Тыщу шлакоблоков вдвоём с Витьком за час перетаскали с машины в коттедж.

– Молодцы. – Мать оторвалась от вязания и поверх очков ласково глянула на Илью. – Ступай, сынок, поешь, пока горячее, да ложись отдыхать.

– Да ложка в рот не лезет. И рук не поднять.

– Бывает. Но от меня-то ты чего хочешь? – Мать улыбнулась: – Неужли, чтоб как в детстве с ложки покормила? Ступай к Татьяне – она чем-нибудь пособит.

– Мне бы кружечку для аппетита, – пошёл в наступление Илья и кивнул в сторону кладовки. – Чтоб полегчало…

– Да я-то бы ничего, а жена ругаться станет.

– А зачем ей говорить? – ободрился Илья и хохотнул: – Меньше знаешь – крепче спишь!

– Только уж ты ни-ни. – Мать отложила в сторону клубок и спицы, грузно поднялась с дивана, пройдя к комоду, выдвинула ящичек, достала фарфоровую, с красивым рисунком трёхсотграммовую кружку и удалилась в кладовку. Скоро вернулась и заговорщицки протянула Илье наполненную почти до верху чаплашку. – Отведай, сынок, с устатку. Скажешь, какова?

Илья залпом опустошил ёмкость, вытер губы и, ощущая, как настойка тепло и живительно растекается по жилам, радостно покивал головой:

– Само то. Хоть сейчас на стол!

– Вот и ладненько. Ступай ужинать, сынок. Скорей заешь, чтоб Татьяна-то не учуяла.

Сказать, что настойка ударила по мозгам, пока, правда, не скажешь, но стало значительно веселее на душе, да и пара котлет с картофельным пюре и подливой оказались как нельзя кстати. Илья даже что-то замурлыкал себе под нос, когда выходил из кухни, но, как только вошёл в зал к ребятишкам и жене, примолк и сделал постное лицо. Локальное сражение продолжалось.

– Представляешь, Танюша, – доверительно и с неподдельной грустью в голосе тихо начал муж. – Всего за полчаса с Витьком тыщу шлакоблоков перекидали с даймана в дом. А там же, сама знаешь, таскать через овраг… Руки отваливаются и ложка в рот не лезет.

– Сочувствую. – Жена приподнялась с края кровати, она укладывала девочек спать, поправила одеяло и полушепотом обратилась к Илье: – Давай-ка выйдем на кухню, там и поговорим. Дочи засыпают. Попрошу мать присмотреть…

– Ну, рассказывай, ты чего от меня-то хочешь? – сказала Татьяна, проводив глазами ушедшую к внучкам свекровь.

– Настойка-то поди, готова? – просительно начал Илья.

– Откуда знаю! – скривила полные губы Татьяна. – Мне её, что ли, пить? А тебе-то зачем? Давно не клюкал?

– Да уж и вкус забыл, – покорно молвил муж и тяжело вздохнул: – Всё бы ничего, но рук не чую и тело какое-то всё смятое. Поди бы кружочка, Танюш, не помешала?

– Мне всё равно. Но мать-то твоя вдруг да унюхает? Точно поскандалим…

– Какой там! – сразу приободрился Илья. – Давай пройдём в спальню, вроде как ни при чём, посидеть на диване, пока мама деток усыпляет. Ты только тару захвати, чтоб было чем, а я мигом опростаю, комар носа не подточит…

Теперь уже жена вздохнула и, махнув красивой рукой, поднялась с табурета:

– Ладно, пойдём уж, бедолага ты мой изработанный!

Сказано – сделано. Только успела Татьяна отнести на кухню и сполоснуть пустую кружку и вернуться к мужу на диван, как из зала показалась Нина Алексеевна и, сказав, что внучки, мол, спят, пойду-ка приготовить чего на завтрак, ушла.

– Как думаешь, мать не уловила?

– Вряд ли. Я ведь как стёклышко.

– Оно и видно, глазки-то заблестели!

– Брось выдумывать…

– Ты бы, Илюша, тоже спать шёл, а я матери помогу.

– Что-то не хочется. Можно я здесь, на диванчике, полежу, тебя подожду?

– Только ты не того… – Татьяна быстро посмотрела на мужа. – Не ныряй больше в бадью.

– Да ты что говоришь?! – осмелел Илья, кидая шёлковый пуфик в изголовье и забрасывая ноги на диван. – Завтра же на работу.

Жена ушла. Альков какое-то время полежал, понежился, мысли свои возвышенные послушал, да и потихоньку привстал, неслышно прошуршал к комоду, беззвучно открыл ящичек, достал расписную кружку и на цыпочках пробрался в кладовку.

Когда Татьяна с матерью заглянули в спальню, Илья по-прежнему лежал на диване, только теперь он смотрел какую-то передачу по телевизору.

– Пойдём, Илюша, к себе, Нине Алексеевне рано вставать.

– Да, любимая, я готов. – Альков собрался с духом и встал, его неожиданно качнуло, но на ногах удержался, даже попробовал пошутить: – Видите, как умотался, пола не чую! – А про себя, хоть и хмельно, резануло: «Спалюсь ведь, как пить дать – спалюсь!»

Однако ни мать, ни жена никак не среагировали на его заметное покачивание, а на невольную и двусмысленную проговорку «я готов» и вовсе не обратили внимания. Или просто сделали вид, что всё в норме. Лишь один раз Илья перехватил их быстрые испытывающие взгляды, вроде бы мельком брошенные женщинами друг на друга и хоть был хмельной, но успел прочитать в глазах жены и матери одинаковую опаску: а вдруг да раскроется их минутная слабость? И потому они, даже если и увидели, что Илья нетрезв, но сказать об этом вслух – это выдать себя с головой. Ведь каждая думала, что это только она одна налила ему настойки. А у Ильи, несмотря на то что был уже изрядно пьяненьким, хватило силы воли сказать уверенно и без задержки «спокойной ночи» и, шатаясь, уйти в темноту зала на свою раскладушку.

По обыкновению, утром после очередной выпивки Илье на кухне во время завтрака случалась жёсткая проработка, причём мать и жена, которые в будние дни бывало, что и поругивались, здесь наседали на парня единым фронтом. Он почти всегда отмалчивался да лишь изредка виновато поддакивал.

А в этот раз и завтрак был отменный, и чай ароматный, а главное, ни словечка о вчерашнем. Победа была полной, но впредь повторять такое Илья не намеревался. Как бы не был он пьян, но настороженность и неловкое состояние самых близких людей, которых он мог запросто подставить и рассорить, крепко отложились в его памяти. И в дальнейшем он только добродушно посмеивался, вспоминая этот случай.

А вообще-то это у него от отца, тот, хоть и был с виду мужик простецкий, но по поздним и зрелым размышлениям, Илья давал смекалке и находчивости, его поступкам и действиям самую высокую оценку. Семь лет каторжных лагерей на Колыме, до этого несколько дерзких побегов из тюрьмы, куда он попал в 17 лет за уход с военного завода, чтобы сбежать на фронт и отомстить за погибшего под Москвой старшего брата; амнистия в середине пятидесятых, хотя до окончания срока оставалось еще тринадцать лет; словом, такой жёсткий жизненный опыт, груз которого даже если разделить на несколько человек, то не каждый бы и по отдельности смог вынести эту тяжесть. А отец жил себе и виду не показывал. Уже потом, когда его не стало, Илья иногда встречал в посёлке отцовых сослуживцев, и один из них, Вадим Горбатов, он сразу после армии устроился в горноспасательный взвод бойцом в отделение, командиром которого был отец, так вот Горбатов рассказывал любопытные истории. И теперь Альков нет-нет да и делился ими с друзьями.

Авария на рудничной дробилке, где в гигантских чугунных жерновах с немыслимым грохотом перемалывались огромные валуны и сколы, вывезенные БелАЗами из карьера. Рабочего, который следил за тем, как по мощной конвейерной ленте циклопические сколы двигались к жерновам и ломом, поправлял каменный поток и расталкивал небольшие заторы, затянуло на ленту. Как выяснилось впоследствии, рукав фуфайки у того был не застёгнут на пуговицу, болтающийся обшлаг по недосмотру попал между сколов, рабочего оторвало от пола и бросило на конвейер. Пока напарник добежал до рубильника, чтобы обесточить и остановить движение, тело было искромсано в жерновах. Наверху торчали только ноги в резиновых сапогах и нижняя часть туловища. Замершие жернова, куски руды, сама лента и железные борта обильно забрызганы кровью и лохмотьями окровавленной ватной одежды.

– Я совсем еще зелёный, только с месяц как работаю, да и остальным ребятам, как и мне, лет по двадцать с хвостиком, – рассказывал Вадим. – В полном снаряжении с носилками топчемся на площадке внизу, ждём команды от твоего отца, он вперёд нас прошёл на место аварии. Стоим, мандражируем, страшновато ведь. Но вот наверху показался Лукич, махнул рукой: несите, мол, носилки сюда. Мы с Булатом поднялись, а там всё в кровище, и полчеловека застряло в камнях. Ну, думаю, счас вывернет всего, даже руки задрожали. А идти надо… Отец твой глянул на нас и говорит: «Носилки оставьте, а ты, Булат, сбегай на боевую за брезентом, он в кабине за сиденьем, я захватил. Принесешь, спускайтесь вниз и ждите команды. Вам пока на это лучше не смотреть». Помню, Семён Лукич покачал головой: дескать, еще успеете привыкнуть… Всё сделал сам, один – и вытащил из валунов, и уложил все куски тела на носилки, и накрыл брезентом, а мы потом поднялись и унесли погибшего в машину. Да, Илья, батя у тебя был человек!

В другую встречу Вадим поведал еще об одном характерном случае, произошедшем в те годы. Под утро их дежурное отделение подняли по тревоге: в шахте горняк попал под обрушение кровли в забое, придавило крепко, но был жив. На-гора потерпевшего на носилках поднимали через штольню. Несли в паре: Вадим впереди, Лукич сзади. Вот уже забрезжил утренний свет в конце штольни, еще метров пятнадцать – и можно перегружать стонущего от боли горняка в машину «скорой помощи».

– И вдруг твой батя командует остановиться, – рассказывал Горбатов. – И опустить носилки на притолоку у стены. Поставили, и он говорит мужику: «Пил перед сменой?» Тот мотает головой – нет. «А что ж тогда перегаром разит, как из пивной бочки? Сейчас освидетельствует врач, и тебя по статье попрут». Батя твой чуток помолчал, и уже мне: «Доставай-ка из аптечки спирт. Нам его выдавали на обработку. Я поначалу не понял: дескать, зачем? И передаю стограммовый пузырёк твоему отцу. Он откупоривает его и суёт мужику: «Глотай, мол, сколь сможешь, да быстрей, пока не видят!» Тот и глыкнул, пофыркал и успокоился. А Лукич строго приказал: «Принесём к машине, врачи примут, а от тебя всё так же разит, но уже свежаком; так вот, ты лежи и помалкивай. Они, конечно же унюхают…» Но я скажу, что у тебя, когда извлекали из завала был болевой шок, поэтому, чтобы привести в чувство, я распорядился влить тебе в глотку мензурку спирта. По инструкции разрешено. Всё так и случилось, мало того, Лукич сел в эту «скорую» и сопроводил потерпевшего до больницы, чтобы там самому заполнить все бумаги, и сделать это как нужно. Мужик, когда выздоровел, долго батю твоего благодарил – и с работой всё ладом, и больничный оплатили.

Илья и сам не раз становился свидетелем смекалки и находчивости отца. Однажды в общественной бане, ему тогда и было-то лет семь от роду, на выходе из парной с одним мужчиной случился припадок эпилепсии. Отец только намылил вехотку и повернул Илюшу боком к себе, как этот голый долговязый дядька грохнулся на мокрый пол и начал, выгибаясь, сучить худыми волосатыми ногами и биться косматой головой о кафель. Брызнула кровь. Отец в секунду оказался рядом, поймал за руки, прижал их к подрагивающему телу припадочного, сел на него верхом и скомандовал подбежавшим парням, одному зафиксировать ноги, чтобы не дрыгались, второму взять голову в руки и приподнять, чтобы язык не завалился в горло и человек не задохнулся, а третьему отжать от кулаков мизинцы и держать, не отпускать, чтобы, как быстро пояснил отец, потерпевший не смог сжать кулаки и тем самым замкнуть цепь того бесноватого тока, что сейчас хлестал по всем нервам и жилам эпилептика. Как только всё было проделано, мужик обмяк и с последним рывком вытянулся на забрызганном кровью голубом кафеле. Вскоре он пришёл в себя и ошарашенно огляделся вокруг…

Сколько раз уже во взрослой жизни Илья сталкивался с подобным и – спасибо отцу! – всегда успевал помочь попавшему в беду справиться с припадком, вернуть человека в сознанье.

Двоюродная сестра матери тётя Зоя была швеёй, статной, голубоглазой и застенчивой, но глуховатой на одно ухо и долго не выходила замуж. Ближе к сорока просватался к ней один татарин, мужик крепкий, шахтёр и гармонист Дмитрий. Уж как его там величали по-татарски, никто не знал, но в компании ему цены не было, так виртуозно и самозабвенно играть на гармошке, как это умел он – Илья в жизни больше подобных исполнителей не встречал. Родилась у них дочь Галя. Дядя Митя устроился в шахстрой проходчиком на самые трудные участки, зато там рубли были по-настоящему длинными и весомыми. Шахстроевцы первыми вламывались в горные породы и пробивали забои. К Семёну Лукичу дядя Митя относился уважительно и всегда называл его не иначе как только свояком.

И вот однажды в смену, когда дежурил отец Ильи, в два часа ночи случился обвал в шахте. По тревоге отделение спустилось на седьмой горизонт и буквально через несколько минут было уже на месте. Перед входом в забой на освещённом пяточке их встретили начальник участка в окружении взволнованных горняков.

– Ребята, там опасно. – Начальник махнул рукой в сторону горной камеры, в которой только что обрушилась кровля. – Я бы не советовал туда суваться…

– А там кто остался? – оборвал начальника Лукич. – Из людей?

– Да, проходчика завалило, он, поди, уж неживой.

– Живой, неживой… проверить надо.

– Так обрушения-то еще идут…

– Ну и что? – Лукич усмехнулся. – Мы-то здесь зачем? На тебя любоваться? – И не дожидаясь ответа, распорядился: – Вадим, Сергей, подстрахуете у входа, дальше ни шагу, сам управлюсь!

И, поправив кожаные лямки респиратора, ушёл в камеру, подсвечивая себе путь размещённым на каске фонарём. Дальше, к месту аварии, пришлось ползти под нависающими над головой зубристыми пластами породы. Ага, вот и потерпевший… каска сбита, висок окровавлен… что ж с тобой, братишка?.. Жив ли? Лукич потрепал придавленного рудой горняка по плечу. Тот зашевелился, повернул окровавленное лицо к спасателю.

– Ба-а! Так это ты, Митька! Вот угораздило же!

– Свояк… Как ты здесь?

– Как накакаешь, так и смякаешь… – чтобы взбодрить раненого, детской поговоркой грубовато пошутил Лукич и уже серьезно: – Сознанье не теряй, будем выбираться.

– Ты что ж, не видишь, глыба надо мной, щас отвалится, и мы с тобой… Уползай, свояк. На мне столь камня – не отгрести!

– Вот еще выдумал – грести. Да я тебя так выдерну! Кипишиться будешь так вытащу вместе с камнями! – И Лукич, просунув руки под мышки горняку, медленно начал извлекать того из-под завала. Тот лишь сдержанно постанывал.

– Видишь… как там у молодых: зря боялась, даже платье не помялось… – отдышавшись, только и успел пробормотать Лукич, когда наконец-то отволок свояка под надёжные своды забоя, и в эту самую секунду в том месте, где еще недавно находились они так ухнуло и тряхнуло, что пыль закружилась густой мошкой в лучах фонаря горноспасателя. Лукич нагнулся и посветил на лицо свояка. Глаза закрыты, кровь на лбу и щеках запеклась, но, слава богу, дышит…

– Вадим, Сергей! Быстро ко мне с носилками! Да пусть немедленно подготовят клеть к подъёму!

Около полугода пролежал дядя Митя в областной больнице и потом, несмотря на уговоры тети Зои найти другое, неопасное, место, снова вернулся в шахтстрой, где благополучно и доработал до ухода на льготную пенсию.

Второй примерно такой же случай произошёл спустя ровно три месяца и опять на этом же горизонте. Порода слоистая, слабая. Каждый горняк, находясь в забое, знает, что, если тебе на каску сверху, с кровли, посыпались сначала, как правило, мелкие камешки, а потом и крупные, убегай отсюда скорей, и как можно дальше, потому что следом жди, что обрушится такой пласт потревоженной породы, что влепёшку сомнёт любой скрепер и погрузчик.

Так вот, начальник труда и зарплаты рудника Александр Янович Климов, горняки его терпеть не могли за мелкие придирки, а больше за то, что, где только мог, любыми способами постоянно норовил урезать зарплаты работягам, сотрудник сугубо кабинетный, решил проинспектировать шахту. И нужды-то особой в этом не было, рудник работал отлаженно, как часы, но, видно, бес попутал и на незримой и прочной верёвочке привёл ретивого в забой, естественно, в сопровождении целой свиты своих подчинённых, начальника участка и мастера. Походил Климов, не включая фонаря, потому что света проброшенных под кровлей лампочек было вполне достаточно, поколупал холёными пальцами рудные выходы на шершавых и отблескивающих медью стенах, поцокал многозначительно языком, показывая сопровождающим, что и он, дескать, неплохо разбирается в горном деле, и встал посреди выработки, надо полагать, с намерением толкнуть какую-нибудь назидательную пламенную речь.

Находящиеся поодаль, ближе к выходу в штрек, проходчики лишь похмыкивали, прикрывая рты холщовыми рукавицами да и вообще старались меньше смотреть в сторону этого напыщенного гуся.

И тут с верху на каску мастера упал один камешек, второй по касательной чиркнул по брезентовой робе начальника участка, и – посыпалось сверху редким сухим дождём на головы стоящих вокруг Климова инспектирующих. Люди стали озираться, будто ища места, где не сыплется. На лицах некоторая растерянность и напряжение. Все непроизвольно подались к выходу.

– Александр Янович, надо бы уйти, – сказал начальник участка. – Как бы чего не вышло…

– А что может выйти? Я же сам лично простучал все стены. Прочные и надёжные.

– Кровля может обвалиться…

– А то я не знаю! – Климов щёлкнул тумблером фонарного аккумулятора на поясе, лампа на его каске вспыхнула. Он задрал голову, ярким пучком света ощупывая неровную кровлю забоя. – Видишь, Николай Фёдорович, всё нормально, не свисает…

Однако его уже вряд ли слышал начальник участка, пятящийся спиной прочь из забоя; боязливая климовская свита, опытный мастер и проходчики еще раньше скорым шагом покинули опасное место – на хрен, мол, пялиться на этого рехнувшегося, коль сам ищет себе смерти – чё товарищу мешать!..

Только они вышли и оглянулись назад в оставленные разработки, как со стороны забоя что-то яростно хрястнуло и гулко прокатилось по штреку. В следующую секунду прямо на них оттуда в облаке пыли выбросило беспомощно раскинувшего руки начальника участка. Проходчики на излёте поймали его и бережно поддержали.

– Как, Фёдорыч, жив?..

– Да вроде, – слабым голосом откликнулся начальник. – Вот тряхануло – так тряхануло! Едва ноги не переломал… Климова не видели, как он?

– Какой Климов! Там всё завалило… и он уж точно всмятку… скорее всего…

– Надо бы глянуть…

– Теперь уж, когда эти груды станем растаскивать.

– Ты лучше-ка присядь, Фёдорыч, вот на этот валун, отдохни.

– Ваня, беги в кандейку, звони горноспасателям!

Когда Лукич со своим отделением прибыли на место обвала, пыль давно уже осела, мало того – шахтные электрики пробросили по стенам провода с лампочками, было светло. И не от этого ли огромный проём, зияющий на стыке штрека и забоя смотрелся не только угрожающе рельефно, но и присутствовало в этой картине нечто чудовищное, из-за непрекращающихся душераздирающих криков, несущихся откуда-то из завала.

– Что за напасть такая? – Начальник участка уже оправился, пришёл себя. Он, конечно же, узнал Лукича и в этот раз отговаривать горноспасателя и не думал. – Александра Яновича придавило слегка, на его счастье, отколовшиеся пласты над ним сложились домиком, и в этом пространстве он, придавленный, лежит, но надо торопиться…

Лукич согласно кивнул и, поправив на каске фонарь, полез в завал. Климов был в сознании, голова и грудь в крови; кричать перестал, как только увидел, что к нему кто-то ползёт.

– Здесь я, – надсадно прохрипел и приподнял выброшенную вперёд правую руку. – Ноги зажало.

– Ничего, счас освободим. – Лукич прополз сколько смог в узенькую щель между телом потерпевшего и рудной плитой, повернулся на бок и вытянутой рукой ухватил Климова выше колена за плотную материю и принялся дёргать ногу на себя. Климов опять закричал, но Лукич, не обращая внимания на это, продолжил, перебирая пальцами материю, выдирать ногу из камней; вот уже можно ухватиться за голяшку резинового сапога, вроде как переломов и вывихов нет, теперь надо бы и вторую подтянуть, хотя лучше всё же вернуться назад и попробовать вытащить за плечи… Что и было проделано немедленно. После этого Лукич громко подозвал бойцов, и они на носилках бегом побежали с раненым к шахтному стволу.

Климова на самолёте сразу же доставили в Новосибирск и там ему провели сложнейшую операцию, на место снесённой сколом затылочной кости поставили платиновую пластину. Она прижилась, и через какое-то время тот вернулся к своим обязанностям – экономить государственные деньги за счёт горняцкого люда.

Первое время при встрече с Лукичом горняки сетовали и пеняли ему: ты почто, дескать, неправильно шевелил камнями, а то, глядишь бы, и придавило мироеда… На что старый горноспасатель лишь пожимал плечами:

– Я, мужики, прежде всего, спасал человека от смерти, а там уж разбирайтесь сами…

– Так этот прохиндей тебе хоть премию-то выписал?

– Какую премию! Он даже и спасибо не сказал. И теперь, когда где столкнёмся, морду воротит, будто сроду и не знает меня…

– Вишь ты, каков архаровец! А ты еще вытягивал, сам жизнью рисковал… Оно ведь, мы помним, как там еще тонн пять рухнуло, лишь только вы унесли его. Случись опять такое, теперь бы, поди, и пальцем не пошевелил, Лукич?

– Да нет, ребята, так бы и нынче поступил, – спокойно, как о давно решённом, сказал отец Ильи и скупо улыбнулся: – Что я – не спасатель, что ли?

В лагеря отец попал, как говаривала родня: «по дури», а вот горноспасателем был от бога.

О том, что произошло в августе 1975 года, стоит рассказать отдельно. Илья тогда что-то не поделил с Михаилом Карбониным, который был на четыре года старше его и уже отслужил; Альков же только собирался осенью идти в армию. Дрались они в полутёмном переулке, бились яростно, никто не хотел уступать, но в какой-то момент Илья почувствовал, что противник начал на глазах слабеть и вяло отмахиваться от тяжёлых кулаков Алькова. А слабых, как и лежачих, Илья бить не умел. Он и ушёл молча в темноту, стирая рукавом рубахи сукровицу с расквашенных в драке губ.

Следующий, воскресный, день они с ровесниками гоняли мяч в хоккейной коробке, что сами же и соорудили в прошлом году. Столбики, доски, гвозди им выдали в местном жилищно-коммунальном управлении, место определили между двумя жилыми пятиэтажками, рядом с детской дворовой площадкой.

Часа в четыре пополудни из-за угла их дома вывалилась развесёлая ватага парней. Были они под хмельком, сразу видно, отдыхали и жарили шашлыки в ближнем лесу под яром и теперь прямиком направились к ребятам в коробку. А почему они это делают, Илья понял, как только узнал Карбонина, заметного не только своим ростом, но и тем, что левая рука у него была в гипсе и на марлевой повязке.

– Ну чё, пацан, тоже в гипс захотел? А то и в деревянный бушлат! – еще не доходя до ворот, зарычал Карбонин и, оборачиваясь к пьяненьким дружбанам, громко пригрозил: – Счас оформим!

И вот они уже стоят друг против друга.

– А давай тебе вторую подлечу! – только и успел задорно крикнуть Илья, прежде чем нырнуть под занесённую над ним руку противника и сбоку от души врезать тому по печени. Карбонин ойкнул и начал оседать. В ворота вбежал Сябка Шлыков и, размахивая сумкой с шампурами и порожней посудой, понёсся на Илью. Парень сделал три быстрых шага навстречу, присел, приняв бегущего на плечо, и перекинул, как мешок, через себя аккурат на срез воротного столбика. Едва Илья вырвался из коробки во двор, на оперативный простор, как перед ним выросло еще несколько человек. Следя за тем, чтобы кто-нибудь не достал со спины, парень, отбиваясь пинками, пятился к сколоченной из досок высокой детской горке. Забежал на верхнюю, огороженную с трёх сторон, площадку и изготовился принимать непрошеных гостей. Позиция была самая выигрышная. Сзади не подобраться, а спереди он всегда мог встретить любого либо хорошим тумаком, либо пинком с оттяжкой. Катушка вниз неширокая, больше, чем по одному по ней не взобраться, деревянная лесенка рядом для взрослого узкая… Очухавшийся Карбонин с раздосадованными дружбанами толпились под горкой, не решаясь, кому первому лезть на обмолот под кулаки Алькова. Перекрывая их ругань, с балконов обоих домов понеслись возмущённые крики видевших драку женщин:

– Вы что там творите?!

– Понапивались тут, бездельники!

– Глаша! Звони в милицию!

– Они ведь поубивают друг дружку!

Краем глаза Илья отметил, как распахнулись двери их подъезда и на улицу выбежали отец, мать и приехавшая в гости баба Сина:

– Илюшка! Ты что ж здесь устроил?

– Живо домой!

Услышав всё это, замешкались и нападавшие. Илья спустился на три ступеньки и, чтобы не идти в лоб на противников, перемахнул через перила, приземлился на траву и, огибая взъерошенных, тяжело дышавших ватажников, скорым шагом заспешил к подъезду.

Утром, парень еще нежился в постели, как раздался продолжительный и настырный звонок в дверь, а следом донёсся и приглушённый разговор матери с какой-то женщиной. Илья закинул руки на подушку, потянулся и опустил босые ноги на пол: пора вставать. И тут же, бесшумно раздвинув плотные шторы, в комнату вошёл отец.

– Встал, сынок? Вот и хорошо. Идём на кухню, там к тебе гостья.

– Кто?

– Пана Карбонина, мать, как я понял, твоего крестника.

По дороге Илья заглянул в ванную, поплескал на лицо, шею и плечи студёной воды, освежился, растёрся мохнатым полотенцем и бодро шагнул в кухню. Тётя Пана сидела на стуле у окна, мать и отец расположились около обеденного стола. Сесть парню было некуда, он и прислонился спиной к крашеной в голубое стене.

– Ну что, Аника-воин? – Старуха зло пошамкала сморщенным ртом: – За что изувечил сына?

– Я не увечил… Подрались просто…

– Просто, говоришь? А кто ему теперь больничный будет оплачивать?

– Не знаю. – Илья сощурил глаза: – Государство, наверно…

– А тебя я посажу! – злорадно отрезала тётя Пана. – Лет на пять, как минимум. За хулиганство и телесные повреждения. И заставлю оплатить всё лечение. Там взыщут!

Старуха поднялась с места:

– Я предупредила. Увечье судмедэксперт уже засвидетельствовал. Готовься, дебошир, к каталажке.

Отец кашлянул и тоже встал с табурета и раздельно, с нажимом произнёс:

– Сидеть они, Пана, будут вместе, – усмехнулся и добавил: – Может, и в одной камере.

– Это почему же?.. – растерялась старуха. – Не он ли моему сыну ключицу вывернул? Шишку бы видели, какая вздулась!

– А не твой ли бухой сыночек вчера с дружками средь бела дня толпой хотели избить, а может – и даже убить нашего Илюшу?

– У нас увечье… Судмедэксперт… Свидетельство… – забормотала тётя Пана.

– А у нас тоже свидетельство. – Отец был спокоен как никогда. – Целых двух домов. Соседи отдыхали на балконах и всё видели. Как твой сыночек с оравой таких же бугаёв накинулись на Илью и как мы не дали им расправиться. Так что сидеть ребяткам вместе. Я не поленюсь, всех обойду, под запись. И еще посмотрим, чьё заявление перетянет…

– Делать-то что? – глазки у Тёти Паны забегали. Она полезла в свою холщовую сумочку и, достав оттуда помятую бордовую кофточку, вздохнула: – Мишина… На локтях порвано, воротник опять же… Она у нас новая, почти что неодёванная, за двадцать пять рублей купленная.

– Мать, – повернулся отец. – Принеси четвертной. Возместить потерпевшим урон.

Когда за тетёй Паной закрылась входная дверь, мать взяла со стула злосчастную кофточку, внимательно осмотрела, потеребила материю, перебрала в руках.

– А на локотках-то дыры протёрты, а не рваные, да и линялая она какая-то…

– Ничего, мать. Это наши отступные. – Отец мельком глянул на кофточку и улыбнулся: – По-моему, хороша на тряпку для мытья полов…

– Да как-то… – Мать не знала, что и ответить.

– Да вот так-то! Ты что, предлагаешь Илюше носить это барахло? Как, сын?

– Чё, мне ходить не в чем, что ли? Надо – новую куплю.

– Слава богу, обошлось… – сказала мать, открыла ящичек стола, достала ножницы, чтобы раскроить бордовую кофточку.

– Мать, погоди-ка резать, – остановил её отец. – Это ж улика в нашу пользу. Прибери пока. Как всё окончательно уляжется, тогда и делай с ней что хочешь.

И еще вдруг высветилась в памяти Ильи одна занятная картинка. И он про себя невольно улыбнулся: а чем не вишенка на торт?..

Несмотря на борьбу государства почти на всём протяжении советской власти с самогоноварением и его последствиями, был и у Альковых самогонный аппарат: подвешенная к перекладине фигурная стеклянная штука с насаженными оранжевыми резиновыми трубками на входном и выходном отверстиях для проточной студёной воды и змеевиком внутри, тоже имевшем два внешних концевых выхода. В змеевике охлаждался спиртовый пар, возгоняемый из алюминиевой фляги с пивом, стоящей на газовой плите и разогреваемой до кипения. Из краника бежала в подставленную трёхлитровую банку тонкая струйка чистого, как стёклышко, зелья.

После дополнительного очищения от сивушных масел первача путём размешивания и растворения в нём двух ложек марганцовки, суточного отстаивания и последующего процеживания прозрачного крепчайшего напитка через строительную ватную маску «лепесток» мать убирала готовое зелье куда-нибудь подальше, прятала, чтобы отец не мог его без спроса опростать. А то ведь может статься и так: уйди она куда, он отыщет, созовёт дружков-соседей, и устроят мужики пир на весь дом!

Как-то Нина Алексеевна на день уехала по делам в город; у отца выходной, походил он по квартире, газетку почитал, повалялся на диване, да захотелось вдруг опрокинуть одну-другую рюмочку. Где-то же рядом должна быть самогоночка, ведь всего неделю тому прогнали, и тогда же он отнёс пустую флягу и все переходники в гараж… Та-ак, здесь нет – отец с сожалением прикрыл дверку серванта. Поищем в шифоньере и кладовочке… Тоже пусто. Неужели к соседке снесла? Ладно, это дело надо перекурить. Лукич прошёл на кухню, взял с подоконника пачку «Памира» и пепельницу, заправил сигарету в мундштук, присел за стол, затянулся, про себя усмехнулся: «Неужели нюх теряю? Ведь раньше ничего от меня не спрятать было… Старею». Отец покачал головой и, смиряясь с этим, по привычке скользнул взглядом по стоящим на газовой плите кастрюле и чайнику, накрахмаленным занавескам на окне и чуть приподнял глаза на те предметы, что покоились на холодильнике: прислонённый к стене расписанный махровыми пионами эмалированный поднос, а перед ним пузатый электрический самовар в окружении чайного фаянсового набора блюдец и чашек. Всё устоявшееся, всё, как всегда. Лукич пальцами вдавил окурок в пепельницу и уже собрался вставать с табурета и уходить в зал, как вдруг его озарило: «Самовар! Он же у нас скорее декоративный, всегда порожний, без воды… Так почему же краник в положении «закрыто»? И вот уже вожделенная струя первача звонко зажурчала на донышке подставленной чайной чашки…