Читать книгу Пригоршни талого света - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

После четырёх дней пути ранним октябрьским утром 2006 года Илья прибыл на Казанский вокзал. Многоголосие крытого перрона, снующие с тележками носильщики, лепнина и барельефы огромного зала ожидания, спуск в метро и опасения при первом шаге на эскалатор – всё позади. Волнение улеглось, и Альков, стоя на ступеньках, мерно плывущих вниз, во чрево мраморного железнодорожного московского подземелья, с любопытством осмотрелся. Под овальным потолком за матовыми плафонами у противоположной стены на эскалаторной ленте вверх поднималось бесчисленное множество народа. Люди показались Илье рослыми, значительно выше него, однако цвет лица у большинства был неестественно бледным, а у некоторых так вообще непонятно почему – молочно-фиолетовым.

Он тогда ещё не знал, что солнечных дней в столице бывает скудно, преобладают туманы да слякотная сырость, не то что в родной Сибири, где всё проще и определённее: лето жаркое и щедрое на солнце, а зима снежная и морозная. Вдобавок в таком количестве озабоченных, постоянно куда-то торопящихся соотечественников Илья никогда прежде не встречал. Со временем он отметил ещё одну особенность столичного люда: почти все они здесь с отрешёнными лицами, с глазами, будто погружёнными вглубь себя. В таких глазах если и можно что-то прочитать, так только хроническую усталость и полное равнодушие к окружающему.

Походил, побегал Альков по разным фирмам и офисам с намерением устроиться на денежную работу, но то ли у импозантных работодателей глазки сомнительно светились, то ли не в те фирмы стучался, однако бросил он эту тягомотную беготню и уехал в Подмосковье, потрудиться на пасеке у нового знакомца – Муратова. Валерий Викторович был представительный мужчина лет за пятьдесят, под два метра ростом и будто бы единомышленником, с ним Альков познакомился на ВДНХ в дни осенней ярмарки мёда.

Тогда Илья ввязался в перепалку с одним в толпе скулящим нытиком о том, что Россию давно разворовали и растащили олигархи:

– А то, что вы здесь видите, – мужичонка указывал рыхлым перстом на прилавки с сочащимися ломтями сотового мёда в цветастых бадейках. – Так это всего лишь отрыжка былого… Россию давным-давно растоптали, и ей теперь с колен уже вовек не подняться.

Илья протиснулся к нытику поближе и спросил:

– А ты вообще-то, браток, хоть знаешь Россию, небось за МКАДом сроду и не бывал? – усмехнулся Альков. – Чем здесь гнусить, мой тебе совет: глянь-ка вон туда, видишь, хозяйственный магазинчик через дорогу? Не поленись, сходи, купи мыло и верёвку. Найди укромное местечко да вздёрнись, чтоб так не мучиться самому и не отравлять жизнь другим.

Мужик от столь неожиданного предложения оторопел и даже поперхнулся. А тут и Муратов из-за прилавка, он как раз, подвязавшись фартуком, выставлял свою продукцию на широкий стол, поддержал Илью, бросив резко нытику:

– Нечего тут нюни распускать и покупателей отпугивать капитулянскими воплями! Шёл бы ты подальше от греха.

Мужичонка слинял, а Муратов и Альков разговорились.

Дело в том, что, сколько себя помнил Илья, для него слово «Родина» было всем. Слово это самое прозрачное и ёмкое на свете. Вглядываясь в него, он видел любимых мать и отца, жену и детей, малолетних внучат, сестёр и братьев, всю родню, здравствующую и ушедшую, друзей и знакомых, попутчиков в дороге, стрелочника с флажком на полустанке, стюардессу у трапа самолёта; луга и перелески русской равнины, зубцы и башни древнего Кремля, разноцветные и узорчатые маковки храма Василия Блаженного, холмы и горы Урала и Алтая, величавый Байкал, уссурийскую тайгу и великий Тихий океан, набегающий зеленоватой широкой волной на выступающие из морской бездны просоленные скалистые останцы.

Валерий Викторович много лет проработал главным энергетиком одного из московских международных аэропортов. Однако после того, как в начале девяностых на одной из встреч с набирающим популярность никогда не просыхающим Ельциным задал тому едкий вопрос, выбивающийся из обличительно-разоблачительной тональности общения с массами тогда еще опального трибуна, сначала был понижен в должности, а спустя какое-то время, когда Ельцин вошёл в силу, без внятного объяснения и вовсе уволен из аэропорта.

Искать новую работу Муратов не стал, а приобрёл участок земли и принялся разводить пчёл, благо навыки к этому остались еще с юности, когда он на летних каникулах гащивал у дяди в Башкирии. Тот держал пчёл, и Валерий охотно помогал дяде осматривать ульи и махать липовый мёд.

Муратовская пасека располагалась в одной из деревень Подмосковья, на южном берегу старого барского пруда, с ровным дном, выложенным дырчатым кирпичом. От помещичьей усадьбы сохранились лишь могучая дубрава да липовая роща на возвышенности метрах в пятидесяти от пасеки. Также ничего, кроме полуразрушенной водонапорной башни, не осталось и от колхоза, что безбедно просуществовал здесь весь советский период, а вот новых веяний не пережил.

Теперь за высоченными заборами вместо подмосковных двускатных изб с миниатюрными мансардами громоздились коттеджи, а-ля дворцы с вычурными претензиями. К подобным жилищам у Ильи было своё, не столько спокойное, а скорее безразличное отношение.

Как-то в пору, когда младшая дочь еще училась в лицее, пригласили их в гости знакомые, жившие в примерно таком же а-ля дворце, что сейчас окружали его. Жена Ильи с хозяйкой хлопотали на кухне, больше напоминающей помещение столовой, хозяин во дворе занимался баней, а Альков с дочерью сидели на диване в огромном зале и смотрели какой-то триллер по циклопическому телевизору.

– Доча, а ты хотела бы жить в таком просторном и роскошном доме? – Илья окинул взглядом стеклянные шкафы с хрусталём на полочках, напольные удлинённые вазы с изящными букетами искусственных цветов, расставленные по углам гостиной, широкую лестницу с полированными матовыми перилами, ведущую на второй этаж.

Дочь энергично замотала головой:

– Да ни за что, папа!

– А почему? Здесь же так красиво!

– Зато тут одной уборки на три дня! Свету белого не увидишь! – воскликнула дочь и с виноватой улыбкой добавила: – У нас и дома все субботы уходят на мытьё полов и протирку шкафов, а здесь нам бы с Настей и рук не хватило, ведь их коттедж раза в три больше нашего.

– Это уж точно. У нас всего-то восемьдесят квадратных метров, а здесь все триста.

Этот случай отрезвил Илью, заставил взглянуть на их житьё-бытьё под иным углом. Он понял, что главное – не позолоченные и никелированные излишества, коими стало модно щеголять к месту и не к месту, не изнуряющая гонка за всё новым барахлом и побрякушками, а что-то пусть и не осязаемое, однако наше исконное и сокровенное. Всё то самое, о чём люди в последние десятилетия стали забывать, задвигать в такие укромины и застрехи своей жизни, из которых при нынешней всеобщей беготне и хроническом беспамятстве в недалёком грядущем уже не будет возможности достать и вернуть это родное обратно.