Читать книгу Пригоршни талого света - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Крайний раз Илья Альков летал на самолете в начале девяностых, в канун развала Советского Союза. До этого, то есть в дни студенческой молодости, им была налётана в небе Сибири и Дальнего Востока не одна сотня часов. Аэрофлот запросто мог бы отметить его скромную персону значком одного из самых активных воздушных пассажиров.

А потом как отрезало: десяток лет Илья просидел в своих Алтайских горах то под коровой – сам доил, то рядышком с ульями, наблюдая за неутомимыми труженицами – пчёлами, а то карабкался на кряжи поночевать у костра в скалистых останцах и пошелушить кедрового ореха или нагрести пличкой черники на альпийских уступах.

Страна трещала по швам, раскалывалась на непривычно-уродливые острова и обкусано-метафизические куски. Хорошо хоть успел до развала построить хозспособом двухэтажный коттедж, завести и обиходить приусадебный участок.

Детей надо было поднимать, твёрдого заработка на городском радио не имел, вот и оброс домашним хозяйством, будто таёжный пень опятами. Илье не только льстило, но и просто радовало душу, что домашние животные – лошадь, корова, телята и поросята, да и дородный красавец-петух, а также куры с гусями, не говоря уже о верном псе Максе и кошке Муське, понимали его с полуслова.

Поставит он Журавушке котелок с овсом, задаст зелёного, душистого сена Малютке, вывалит варёной, намятой с ячменной дроблёнкой, картошки в просторное корыто хряку и его шерстистой подружке, насыплет зерна гусям и несушкам и с удовольствием наблюдает, как его подопечные весело трапезничают в рубленом тёплом хлеву.

Правда, бывало, что и приходилось выравнивать хорошей затрещиной, а то и черенком лопаты или вил, что попадёт под руку, их поведение, если кто-то пытался укусить другого за ворсистый круп, лез в чужое корыто, либо теребил и щипал сотрапезника, отгоняя от еды.

А какие беседы протекали у них при тусклом свете лампочки, прикреплённой под плоским дощатым потолком, и освещавшей все отсеки и перегородки обиталища его мохнатых и пернатых подопечных! Таких внимательных слушателей, как они, еще поискать!

Никогда не перебьют, пока ты делишься с ними своими дневными впечатлениями и новостями. Лишь одобрительно – кто покачивает рогами, пережёвывая очередной пучок сухого клевера, кто-то хрюкнет или гавкнет: продолжай, мол, хозяин, мы внимательно слушаем твои умные речи, только вот гневными филиппиками в адрес нерадивых политиков не стоит разражаться!

Да и сам Альков старался не огорчать своих собеседников, и поэтому о придурках, что, как бесенята, прыгали в те годы по голубому экрану, зазывно и грязно пятнели и лезли в глаза со страниц газет, никогда не упоминал, догадываясь, как могут пострадать от этого яйценосность и привес птиц и животных. На что им людские, накрученные до стрессов, неурядицы и нестроения?

Иногда Илья до того задерживался в хлеву, что дома его теряли и жена посылала дочерей или шла искать сама. Найдя мужа и отца в тесном кругу с животными, домочадцы становились само воплощённое недоумение, но, быстро придя в себя, даже с каким-то любопытством поглядывали в сторону главы семейства: что-то, мол, отец, с тобой не того. Вот и вышло, что Илья, сам не думая, прослыл не только среди своих домашних, но и соседей, человеком загадочным, словно не от мира сего.

Так продолжалось, пока их младшенькая, Марианна, не окончила школу и не поступила в один из московских университетов. Старшая дочь Анастасия к тому времени уже получила высшее образование и вышла замуж, обретя тем самым определённую самостоятельность. Она и училась-то невдалеке от дома, в Барнауле. И родители с оказией регулярно посылали ей сало, мясо, сметану и творог, изредка домашний сыр, что Альков наловчился отменно готовить на газовой плите, а также и янтарный алтайский горный мёд, который он махал со своих шести ульев. Но если до Барнаула всего-то около шестисот километров, то до Москвы более четырёх тысяч, и с регулярными посылками здесь всё обстояло сложней.

Покряхтел Илья, поворочался бессонными ноченьками да и надумал перебираться в столицу, поближе к дочери. Городское проводное радио, на котором он отработал более пятнадцати лет, окончательно накрылось медным тазиком, или, как ему с усмешкой сказали в исполкоме: приказало долго жить. Руки, ноги есть, силу и выносливость закрепил на покосах и в ежедневных хлопотах по хозяйству. Работы никогда не боялся и не брезговал ею. Как говаривала мать: не место красит человека… Да и вообще, где наша не пропадала?! И хотя дорожные навыки подзабылись за годы сытного посиживания под боком у жены и в продолжительных беседах с понятливой животиной, однако кто узнал и освоил седло, тот ездить не разучится! Вот и начал Илья Альков потихоньку распродавать хозяйство да подсобираться в путь-дорожку.

Однако на этот раз выбрал не самолёт, а поезд. И тому было несколько причин. Первое – дороговизна билета, перелёт по деньгам обошёлся бы втрое. Второе – вес багажа. В самолёте он ограничен. В вагон с собой можно брать, сколько унесёшь. И, наконец, третье – это общение. За почти четверо суток путешествия в плацкартном столько народа пройдёт перед тобой, а ведь у каждого своя судьба, своя история.

В дороге люди раскрываются как-то по-особенному, искренне делятся тем, что на душе, хотя при иных обстоятельствах ни за что об этом даже бы и не заикнулись. А здесь распахиваются, порой настежь, без оглядки. Скорее всего, потому что выйдут через станцию, другую и никогда в жизни впредь не столкнутся с тобой. Поэтому-то и любил Илья железнодорожные путешествия и про себя называл их исповедальными, а себя «философом плацкартных вагонов».

Но прежде чем продолжить повествование об этой поездке, есть резон рассказать о двух-трёх вылазках Алькова в годы вынужденного затворничества из обрамлённой снежными пиками горно-таёжной котловины на Большую равнинную землю, которые Илья совершил в уютных пассажирских вагонах скорых и обычных поездов. Запершись в горах, он не растерял сибирских друзей своей молодости.

В Иркутской области, на южном, выгнутом гигантской подковой, побережье Славного моря, в городе Байкальске жил его закадычный друг со студенческих лет, Володя Дубровин. Раза два в год они обменивались письмами, звали друг друга в гости, но встречи всегда откладывались: то не хватало денег, то обстоятельства выворачивались так, что не до поездок – как бы выжить. Юным-то легче: если их и окружали руины, так они были внешними, в печальных и досадных видах заброшенных сел и деревень, полуразваленных городов, неустроенности взрослых; а у старшего поколения и у среднего, к коему относились и они, рождённые в пятидесятых, руины были еще и в душах.

Та цивилизация, в которой они обитали всё прежнее время, распалась и опустилась, во всех смыслах, подобно Атлантиде, на дно, и многих тогда увлекла следом за собой. Оставшиеся на несказанно потрёпанном и обдёрганном пространстве нашей Отчизны, постепенно, хоть и со скрипом, но втягивались в новые неизбежные будни. Примерно так же существовал и Альков. А тут надумал – во что бы то ни стало проведать друга.