Читать книгу Ангел-хранитель - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Я буквально ввалилась в ложу, когда Майкл вместе с Орью уже вышли на сцену. Услышав мое прерывистое дыхание, Лотти обернулась ко мне, удивленно подняв брови.

– Тебе что, пришлось бежать в антракте марафон, Вик? – прошептала она, пока все вежливо аплодировали.

Я махнула рукой:

– Слишком сложно сейчас объяснить. Здесь Дик, мой старый приятель Дик.

– И потому-то твой пульс скачет, как сумасшедший?

Ее ехидный выпад заставил меня покраснеть, но прежде чем я успела бросить в ответ какую-нибудь колкость, Майкл заговорил.

В нескольких фразах он объяснил, в каком большом долгу находится его семья перед гражданами Лондона, которые приняли их в те времена, когда Европа превратилась в настоящий ад, в котором они не смогли бы выжить.

– И я горжусь, что вырос в Чикаго, где людские сердца всегда были открыты тем, кто – в силу принадлежности к определенной расе, роду или вероисповеданию – не может дольше жить в родных краях. Сегодня вы услышите первое исполнение Концерта для гобоя и виолончели Ори Новицки под названием «Блуждающий жид», посвященного памяти Терезы Коксенс Левенталь. Тереза не жалела сил на поддержку «Чикаго сеттлмент». Она была бы тронута, увидев, какую поддержку вы оказываете этой важной благотворительной акции.

Это была отрепетированная речь, произнесенная быстро и невыразительно, поскольку аудитория также относилась ко всему весьма прохладно. Майкл слегка поклонился, сначала в сторону нашей ложи, потом Ори. Затем они оба уселись. Майкл настроил виолончель и посмотрел на Орь. Та кивнула, и они начали играть.

Макс был прав. Этот концерт не имел ничего общего с той атональной какофонией камерной музыки Ори. Композитор обратилась к народной музыке евреев Восточной Европы и нашла в ней темы для своего произведения. Музыка, забытая на пять десятилетий, снова ожила в тех отрывках, когда виолончель и гобой передавали мелодию друг другу. В какой-то момент казалось, что они нашли друг друга в размеренном антифоне. Внезапно гармония нарушилась, и антифон превратился в антагонизм. Инструменты вели такую яростную борьбу, что у меня на висках выступил пот. Их неистовство достигло своего апогея и оборвалось. Даже эта далекая от музыки аудитория затаила дыхание, когда в этой точке высочайшего напряжения возникла пауза. Потом виолончель вывела гобой из ужаса к миру, но этот мир был чудовищен, ибо это был покой, приходящий вместе со смертью. Я схватила Лотти за руку, даже не пытаясь вытирать слезы. Ни она, ни я не могли аплодировать вместе со всеми.

Майкл и Орь поклонились и исчезли со сцены; несмотря на то что аплодисменты продолжались несколько минут и были куда более громкими, чем те, что последовали за «Вариациями на тему „Дон-Кихота“», в реакции зала не было той живой искорки, которая показала бы, что слушатели поняли произведение. Исполнители больше не появились, но на сцену вышел детский хор, который должен был исполнить завершающий номер в сегодняшнем концерте.

Как и Лотти, Макс был потрясен блестящей игрой своего сына. Я предложила им сразу же уехать, но они решили, что должны остаться на прием после концерта.

– Поскольку все это устраивается в честь Терезы, покажется странным, если Макс там не будет, тем более что Майкл – его сын, – сказала Лотти. – Но если ты хочешь уехать, Вик, то не беспокойся, мы доберемся на такси.

– Не говори ерунды, – отозвалась я. – Я постараюсь не терять вас из виду – вы дадите мне сигнал, когда соберетесь ехать.

– Но ты снова можешь увидеть Дика. Сумеешь ли ты побороть возбуждение? – Лотти постаралась скрыть свое волнение под сарказмом.

Я поцеловала ее в щеку.

– Сумею.

После этого я надолго потеряла ее из виду. Как только закончился концерт, толпы людей устремились к лестницам. Когда Макс, Лотти и я наконец пробились в верхнее фойе, нас тут же разделил людской поток. Вместо того чтобы пробиваться к ним через толпу, я подошла к балюстраде, надеясь увидеть, куда они направились. Это было безнадежно: Лотти ростом всего пять футов, а Макс выше ее лишь на несколько дюймов. После того как они наконец попали в фойе, я потеряла их из виду в считаные секунды.

Пока шла вторая часть концерта, в вестибюле был устроен буфет. Четыре огромных стола, образующих огромный прямоугольник, были завалены фантастическим количеством съестного. Там были и уложенные горками креветки, и громадные вазы с клубникой, пирожными, булочками, салатами, и большие блюда с устрицами. Вдоль коротких сторон прямоугольника располагались горячие блюда. Со своего наблюдательного поста я не могла разглядеть, из чего же они состояли, но мне казалось, что сдобные булочки и куриная печенка теснились рядом с жареными грибами и пирожками. В середине двух длинных сторон прямоугольника мужчины в белых колпаках заносили ножи над огромными кусками говядины и ветчины.

Люди, потеряв голову, бросились к столам, стремясь добраться до еды прежде, чем она исчезнет. В первой людской волне, хлынувшей к горам креветок, я заметила бронзовую кирасу Тэри. Она двигалась в кильватере Дика, а он хватал креветки с неистовством человека, который боится, что у него отнимут честно причитающуюся ему долю, если он не ухватит ее поскорее. Набивая рот креветками, он важно беседовал о чем-то с двумя мужчинами в вечерних костюмах, которые, в свою очередь, увлеченно поглощали устриц. Медленно продвигаясь к центру стола, где находился ростбиф, они то и дело прерывали свой разговор, кидаясь на маслины, пирожки, зелень – на все, что попадалось им на пути. Тэри продвигалась следом, видимо беседуя с женщиной в голубом вечернем платье, густо расшитом жемчужинами.

– Я чувствую себя фараоном, наблюдающим картину нашествия саранчи, – произнес за моей спиной знакомый голос.

Я обернулась и увидела Фримэна Картера – адвоката из «Кроуфорд, Мид», который номинально считался специалистом по уголовным делам. Я улыбнулась и положила руку на изящный лацкан его смокинга. Наше знакомство восходило к тем временам, когда еще я вслед за Диком пробивалась через толпу на приемах и вечеринках их фирмы. Фримен был единственным партнером в фирме, который разговаривал с женщинами, не подчеркивая, какую великую честь он им этим оказывает, поэтому я стала обращаться к нему, если у меня возникали собственные юридические проблемы, в те времена, когда система, казалось, стремилась искалечить меня.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула я. – Я вовсе не ожидала увидеть кого-нибудь из знакомых.

– Меня привела сюда любовь к музыке, – сардонически улыбнулся Фримэн. – А ты как сюда попала? Кого-кого, а тебя-то я меньше всего ожидал увидеть на мероприятии за сто пятьдесят баксов с персоны.

– Все та же любовь к музыке, – торжественным тоном передразнила его я. – Виолончелист – сын моего друга. Мне очень неудобно признаваться в том, что я нахлебница, а не поддерживаю благотворительность.

– Не беспокойся, кажется, «Кроуфорд, Мид» решили опекать «Чикаго сеттлмент». Всех партнеров сагитировали купить по пять билетов. Я подумал, что из чувства солидарности я должен принять участие в этом мероприятии, – это будет моим последним жестом доброй воли в адрес фирмы.

Мои брови сами собой поползли вверх.

– Ты уходишь из фирмы? Когда? Что ты будешь делать?

Фримэн осторожно оглянулся:

– Я им еще не говорил об этом, так что держи это при себе, но мне пора переходить к собственной практике. Уголовное право никогда не имело большого значения в «Кроуфорд, Мид» – еще несколько лет назад я знал, что мне следует перерубить все связи, но в большой фирме всегда так много и случайных приработков, что я просто плыл по течению. Сейчас фирма так быстро разрастается и так стремительно уходит от той деятельности, которую я считаю важной, что настало время уходить. Я извещу тебя в официальном порядке – извещу всех моих клиентов, – когда открою собственную практику.

Вокруг нас стояли, беседуя, группы людей, не выражавших желания ввязываться в свалку внизу. Фримэн постоянно оглядывал их, желая удостовериться, что нас никто не подслушает, и наконец внезапно сменил тему:

– Где-то здесь моя дочь со своим приятелем. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь снова их увидеть.

– Да, у меня точно такие же сомнения насчет той пары, с которой я пришла. Они не отличаются высоким ростом, и я никогда не найду их, если полезу в эту свалку. Вот, оказывается, что привело сюда Дика. Я бы поместила беженцев где-то в конце списка тех, ради кого он бы раскошелился, знаешь, примерно там же, где женщины, больные СПИДом. Но раз фирма поддерживает «Чикаго сеттлмент», полагаю, он должен быть в первых рядах ее сторонников.

Фримэн улыбнулся:

– Я не буду давать комментариев по этому поводу, Варшавски. Все-таки мы с ним пока еще партнеры.

– Он не привносит в бизнес то, что тебе нравится?

– Звучит не слишком обнадеживающе. Дик много сделал, чтобы вдохнуть новую жизнь в «Кроуфорд, Мид». – Он поднял руку, чтобы предупредить мои возражения. – Я знаю, что ты терпеть не можешь тот род юридической практики, которым он занимается. Я знаю, ты любишь разбитые машины и высмеиваешь его немецкие спортивные модели…

– Я больше не езжу на разбитых машинах, – с достоинством прервала я его. – У меня «транс-ам» 1989 года, и его корпус до сих пор блестит, несмотря на то, что я держу его на улице, а не в гараже на шесть машин в «Оук-Бруке».

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но иногда Дик думает о том, не совершил ли он ошибку, – может быть, это ты работаешь так, как нужно, а не он.

– Я знаю, что ты не пил, потому что не чувствую запаха в твоем дыхании, так что, наверное, ты и в самом деле сунул свой нос в это дело.

Фримэн снова улыбнулся:

– Это происходит не часто, но парень довольно много думал о тебе, раз когда-то на тебе женился.

– Не пытайся пробудить во мне сентиментальность, Фримэн. Или ты полагаешь, что и я время от времени думаю, что он, а не я работает так, как надо? Сколько женщин сейчас состоят партнерами в «Кроуфорд»? Три, не так ли, из девяноста восьми человек? Да, иногда я проникаюсь желанием зарабатывать столько же, сколько Дик, но еще ни разу не случалось, чтобы я захотела претерпеть ради этого все то, что приходится претерпевать женщинам в такой фирме, как ваша.

Фримэн картинно улыбнулся и просунул мою руку себе под локоть:

– Я пришел сюда не затем, чтобы отчуждать самого деятельного из моих клиентов. Пойдем, святая Иоанна. Я расчищу перед тобой дорогу к буфету и добуду тебе бокал шампанского.

За те несколько минут, что мы разговаривали, горы креветок исчезли, равно как и большая часть клубники. Лишь куски говядины, казалось, не сдавались. Когда мы спускались по лестнице, я оглядела толпу, но не смогла найти ни Лотти, ни Макса. Бронзовое платье Тэри тоже исчезло.

Я пыталась держаться поближе к Фримэну, но, как только мы достигли первого этажа, это оказалось невозможным. Кто-то, прокладывая себе путь, врезался между нами и оторвал от него мою руку. Я пыталась протолкнуться сквозь толпу, следя взглядом за его золотистым, коротко подстриженным затылком. Но тут передо мной возникла женщина в розовом атласном платье с развевающимися крылышками, как у бабочки, которые требовали не меньше метра свободного пространства, и я окончательно потеряла своего спутника из виду.

Некоторое время я двигалась только в водовороте толпы. Вокруг стоял шум голосов, эхом отражавшийся от мраморных колонн и пола. От этого в голове у меня тоже стоял равномерный гул. Невозможно было сосредоточиться на какой-нибудь определенной цели, например найти Лотти. Вся моя энергия уходила на то, чтобы защитить мозг от этого непрерывного шума. Вряд ли кто-то мог поддерживать непринужденную беседу в этом логовище львов – похоже, все кричали просто ради удовольствия добавить немного к этому реву.

В какой-то момент толпа вынесла меня к столам с закуской. Лица мужчин, стоявших за кусками мяса на своем маленьком островке, не выражали ничего, двигались лишь их руки, отрезая ломти и подавая их гостям. Креветок больше не осталось, как, впрочем, и горячих блюд. Кроме окороков, уже обрезанных почти до костей, на столе стояли только остатки салатов.

Я снова нырнула в самую гущу толпы и стала пробивать себе путь в зал, навстречу общему потоку. Немыслимым образом работая локтями, я очутилась около колонн, отделяющих вход в зал от фойе. Здесь толпа была намного реже; люди, которые хотели поговорить, могли хотя бы наклонить друг к другу головы достаточно близко, чтобы слышать друг друга. Майкл и Орь были окружены пятью или шестью серьезного вида мужчинами. Я прошла мимо них, не рискнув заговорить, поскольку это могли оказаться главные жертвователи, и проскользнула в зрительный зал.

Дик стоял там сразу за дверью справа от меня и разговаривал с мужчиной лет шестидесяти. Хотя я и знала, что он здесь, все равно, когда я увидела его так близко, у меня душа ушла в пятки. Но это было не романтическое волнение, а мгновенный удар, подобный тому, что испытываешь, поскользнувшись на гладком полу. Дик, казалось, тоже был потрясен – он на полуслове оборвал гладкую фразу и уставился на меня.

– Привет, Дик, – слабым голосом проговорила я. – Никогда не знала, что ты так любишь игру на виолончели.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он строго.

– Я нанялась сюда подметать зал. Сейчас я вынуждена хвататься за любую работу.

Собеседник Дика смотрел на меня с нескрываемым нетерпением. Его не волновало, кто я такая и что здесь делаю, лишь бы я побыстрее убралась отсюда. Он также не обращал никакого внимания на детский хор: освобожденные от тяжелой обязанности походить на ангелов, дети гонялись друг за другом по рядам, дико визжали и кидались друг в друга булочками и объедками пирогов.

– Да, но знаешь, мы еще не закончили. Может быть, ты начнешь работу с дальнего конца зала? – Дик никогда не возражал против шуток, если только эти шутки не касались его самого.

– Дела чрезвычайной важности? – Я попыталась придать своему голосу оттенок смиренного восхищения. – Может быть, я могла бы, глядя на тебя, поучиться и получить повышение по службе, до уборщицы туалетов или чего-нибудь в этом роде.

Гладко выбритые щеки Дика вспыхнули. Он уже готов был бросить в ответ что-нибудь оскорбительное, но спохватился и разразился смехом:

– Когда это было – тринадцать, четырнадцать лет назад? – и ты все еще помнишь самый верный способ вывести меня из себя.

Он схватил меня за плечо и подтолкнул к своему собеседнику:

– Это Виктория Варшавски. В юридической школе мы с ней сделали большую ошибку, вообразив, будто влюблены друг в друга. Наши с Тэри дети все до одного должны будут поработать не меньше пяти лет, прежде чем я позволю им думать о супружестве. Вик, это Питер Фелитти, председатель «Амальгамейтид портедж».

Фелитти неохотно протянул руку – не потому ли, что я была предшественницей его дочери? Или ему не понравилось, что я прерываю разговор о важных финансовых делах?

– Я не помню подробностей вашего развода, – сказал Фелитти. – Вы с тех пор все еще платите за свои грехи, Ярборо?

Я стиснула пальцы Фелитти так, что он поморщился.

– Вовсе нет. Наоборот, это на мои алименты Дик купил себе долю в «Кроуфорд, Мид». Хотя теперь, когда он сам зарабатывает себе на хлеб, я пытаюсь добиться через суд освобождения от этой тяжкой обязанности.

Дик состроил мину:

– Правда, Вик? Я готов присягнуть перед лицом всего города, что ты никогда не просила ни цента. Она адвокат, – добавил он, обращаясь к Фелитти, – но работает как детектив.

Снова повернувшись ко мне, он скорбным тоном произнес:

– Теперь ты довольна? Можем мы с Питом закончить наш разговор?

Я выпутывалась из создавшегося положения со всем возможным достоинством, когда вошла Тэри, а следом за ней женщина в расшитом длинном платье из голубого атласа.

– Вот вы где, – весело сказала дама в голубом. – Хермон Лесснер очень хочет побеседовать с вами обоими. Теперь вы не сможете ускользнуть и заняться своими делами.

Тэри, прищурившись, смерила меня взглядом, пытаясь определить, кто я – деловой партнер или ее конкурентка по части секса. От шампанского ее лицо порозовело, но и в такое позднее время ее макияж все еще был совершенным: тени на веках лежали именно там, где им полагалось, а не расползлись по лицу; губная помада приглушенного бронзового оттенка, в тон платью, выглядела свежей и блестящей. Каштановые волосы, закрученные в сложный узел, лежали так, словно она только что вышла от парикмахера. Ни завитка, ни выбившегося из прически локона на шее – ничто не портило впечатления.

Даже не глядя в зеркало, я знала, что к этому времени моя помада стерлась с губ, а стриженые кудри давным-давно растрепались. Мне хотелось думать, что я куда более интересна как личность, но Дика нисколько не интересовала личность женщин. Мне даже захотелось сказать Тэри, чтобы она не беспокоилась, что она прекрасно выглядит и выйдет сегодня победительницей из любого состязания, но я только помахала всем четверым рукой и, не сказав ни слова, направилась к дальней двери.

Когда я наконец отыскала Лотти, было уже за полночь. Она сидела одна, совершенно разбитая, в углу вестибюля, охватив себя руками.

– Где Макс? – резко спросила я, притягивая ее к себе. – Тебе нужно поехать домой и лечь в постель. Я пойду найду его и подгоню машину.

– Он уехал с Орью и Майклом. Ты ведь знаешь, они живут у него. Правда, Вик, со мной все в порядке. Просто концерт пробудил старые воспоминания. И пока я ждала, они стали посещать меня. Я пройдусь до машины вместе с тобой. Свежий воздух пойдет мне на пользу.

– А вы с Максом не повздорили? – Я совершенно не собиралась этого говорить, но слова выскочили как-то сами собой.

Лотти поморщилась:

– Макс думает, что я плохо поступаю с Кэрол. Возможно, это так и есть.

Я придержала перед ней вращающуюся дверь:

– А что с ней случилось?

– Разве ты не знаешь? Она увольняется. Не то чтобы я переживала из-за этого. То есть, конечно, я переживаю – мы проработали с ней вместе восемь лет. У меня такое чувство, будто меня лишили чего-то важного и дорогого мне, но я не стала бы ее останавливать, если бы она нашла для себя лучшую работу, с новыми возможностями. Но дело все в том, из-за чего она решила уйти. Я просто с ума схожу оттого, что она позволяет своей семье распоряжаться ее жизнью – даже сейчас, – а Макс говорит, что у меня нет ни капли сочувствия! Что же это, я тебя спрашиваю!

Пока мы ехали домой, она решительным тоном говорила только о концерте и о том, какие едкие замечания отпускала бы Тереза в адрес тех далеких от музыки выскочек, которые все сбежались на концерт, посвященный ее памяти. Только когда я остановила машину у двери ее дома, я смогла вернуться к разговору о Кэрол.

– Что она будет делать? Разве ты не знаешь? Она собирается сидеть дома и ухаживать за каким-то чертовым кузеном своей ненормальной матери. Он заразился СПИДом, и Кэрол считает, что ее долг – заботиться о нем.

Она с силой хлопнула дверцей моей машины и проскользнула в парадную дверь своего дома. Я почувствовала, как холодные пальцы депрессии вцепились в мои плечи. Бедная Кэрол. Бедная Лотти. И бедная я: я не хотела оказаться между ними. Я подождала, пока не загорится свет в гостиной Лотти, и снова включила зажигание «транс-ам».