Читать книгу Ангел-хранитель - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Когда я закончила все свои дела и собралась на пробежку в Белмонт, шел уже двенадцатый час. Мои кроссовки так износились, что я была вынуждена двигаться очень осторожно, чтобы не разбить колени. Если бегать так много, как я, то приходится покупать новую пару кроссовок каждые четыре месяца, а мои служили уже семь, и я собиралась дотянуть до девяти. Свободных денег у меня не было – все они ушли на оплату счетов от ветеринара Пеппи, так что я просто не могла себе позволить истратить девяносто баксов на новую пару.

Большинство моих сокурсников по школе к этому времени уже три часа, а то и больше, как сидели у себя в конторе. И, как совершенно справедливо предположил вчера Фримэн Картер, им не приходится откладывать покупку новой пары кроссовок из-за того, что их непутевые соседи спускают собаку с поводка, когда у нее течка.

Я остановилась напротив дома миссис Фризелл еще раз взглянуть на причину всех моих финансовых затруднений. Черный лабрадор и пушистый ушастый комочек скулили и скреблись у задней двери, но, завидя меня, бросились к парадному входу и принялись отчаянно лаять. Из дома под дверь просунулись еще два черных носа, явно желая поддержать своих товарищей.

– Занялся бы ты чем-нибудь полезным. Раз уж завел семью, нужно ее кормить, – набросилась я на лабрадора. – Или хотя бы перепрыгни через забор и стащи мне у Тодда Пичи пару кроссовок.

Пичи был адвокатом и мечтал, чтобы ассоциация по благоустройству нашего квартала привлекла миссис Фризелл к суду. Его дом желтовато-коричневого цвета с ярко-красными и ярко-зелеными чешуйками, отреставрированный в безупречном викторианском стиле, и двор с цветущим кустарником и тщательно подстриженным газоном никак не гармонировали с заброшенным жилищем миссис Фризелл. Только дух противоречия заставил меня встать на ее сторону.

Лабрадор вильнул хвостом, выражая свое полное согласие, еще несколько раз гавкнул на меня, а затем вернулся на задний двор. Ушастый комочек последовал за ним. Не чувствуя особого беспокойства, я подумала: где же миссис Фризелл? Обычно она появлялась в окне за мордами своих собак и сердито грозила мне кулаком.

Пробежав свои пять миль до порта и обратно, я забыла и о старушке, и о ее собаках. Днем мне пришлось заняться обычной работой для своих постоянных клиентов, а в половине пятого позвонил один из них – Дэрой Грэхем. Ему нужна была информация о некоем Клинте Моссе, и не позднее завтрашнего дня. Я заскрипела зубами, но очень тихо, потому как, кроме счетов от ветеринара и новой пары кроссовок, были еще взносы за «транс-ам» и квартплата, а Грэхем был моим постоянным клиентом и всегда хорошо платил. Я записала на бланк данные, которые он сообщил мне о Моссе, и пометила папку яркокрасным маркером, чтобы утром она сразу бросилась мне в глаза. Это было все, что я могла сегодня сделать. Когда я печатала счета за две сделанные работы, снова зазвонил телефон. Трубку снимать не хотелось, но острое осознание того сложного финансового положения, в котором я оказалась, заставило меня ответить. Звонила Кэрол Альварадо. Я пожалела, что сняла трубку.

– Вик, можно я зайду к тебе вечером? Нужно поговорить.

Я снова заскрипела зубами, на этот раз значительно громче. В их споре с Лотти я не хотела принимать ничью сторону, сохранив тем самым дружеское отношение обеих. Но Кэрол очень просила, и я не могла отказать, вспомнив, как часто она выручала меня.

Кэрол приехала в восемь и привезла бутылку «Бароло». Без сестринской формы, в джинсах, она выглядела совсем маленькой и юной, как девочка-беспризорница. Я откупорила бутылку и наполнила два бокала.

– За давнюю дружбу, – кивнула я ей, подняв свой бокал.

– И за хороших друзей, – отозвалась она.

Несколько минут мы болтали о посторонних вещах, прежде чем она решилась заговорить о своих проблемах.

– Лотти сказала тебе, что я собираюсь сделать?

– Остаться дома и ухаживать за двоюродным братом твоей матери?

– Это еще не все. Гуиллермо очень сильно болел, у него была пневмония с осложнениями, он лежал в госпитале графства, но они не могут обеспечить ему круглосуточный уход. Мама хочет взять его домой, а я, конечно, буду помогать ей. Может быть, нам удастся поставить его на ноги, хотя бы на какое-то время. Лотти думает, что я бросаю ее и даже гублю свою жизнь…

Ее голос дрогнул, и она стала потирать пальцами ободок бокала из толстого прессованного стекла.

– А не лучше ли тебе взять отпуск и не уходить из больницы?

– Честно говоря, Вик, меня уже тошнит от этой клиники. Восемь лет я там вкалываю день и ночь напролет, а сейчас мне нужна какая-то перемена.

– Ну да, сидя дома и ухаживая за Гуиллермо, ты ее найдешь?

Она слегка покраснела:

– Не язви, Вик. Я знаю, вы с Лотти думаете, что в тридцать четыре года мне пора уже устроить собственную жизнь и уехать от матери. Но только я не считаю, как ты или Лотти, что семья – это камень на моей шее. И вообще, разве ты не жертвовала собой, когда в прошлом году присматривала за тетей Элиной? А ведь тебя тогда чуть не убили.

– Да, но я терпеть не могла это занятие, – произнесла я, играя бахромой, свисающей со свободного стула. Вот что я бы еще сделала, работай я в солидной юридической фирме: купила бы новую мебель для гостиной. – Я ухаживала за своей мамой в пятнадцать лет, когда она умирала от рака, за отцом, который умер от эмфиземы десять лет спустя. И я снова бы это сделала, повторись все сначала. Но я не смогла бы заботиться так же о ком-то, кто мне не так дорог.

– Вот поэтому, Вик, ты и детектив, а не медсестра. – Я хотела было ответить, но она остановила меня, подняв руку. – Поверь мне, я не приношу себя в жертву. У меня больше нет сил оставаться в клинике. Мне нужна перемена обстановки, а Лотти не может этого понять. Она всю себя отдает работе и считает, что другие должны делать то же самое. У меня, по крайней мере, будет передышка, я смогу подумать и решить, что мне делать дальше.

– И ты хочешь, чтобы я объяснила это Лотти?

Я не осуждала Кэрол за ее желание оставить клинику. Проработав пять лет в конторе, где нагрузка была куда меньше, чем у Кэрол, я чувствовала себя совершенно истощенной. Но Лотти, конечно, считала, что ее предали. Единственными ее родственниками, пережившими Вторую мировую войну, были брат, живущий в Монреале, и дядя со стороны отца – Стефан, поэтому ей были неведомы те невидимые нити, которые связывают человека с семьей.

А может быть, она подсознательно завидовала тем, у кого в этом отношении было все в порядке.

Прежде чем я смогла развить эту ничего хорошего не обещающую мысль, раздался звонок в дверь. Сквозь «глазок» я разглядела мистера Контрераса и почувствовала, как во мне закипает кровь.

– Извините меня, дочка, я знаю, вы не любите, чтобы вас беспокоили, когда у вас гости, но…

– Вы совершенно правы. Я этого не люблю. И не могу припомнить ни одного случая, когда бы вы не появлялись именно в этот момент с видом оскорбленной невинности посмотреть, кто ко мне пришел. Вот смотрите, это Кэрол Альварадо, а не мужчина. Так что можете спуститься к себе и успокоиться, хорошо?

Он упер руки в бока и грозно посмотрел на меня:

– В последнее время, Вик, вы нехорошо себя ведете. Я хочу сказать, вы нахально разговариваете со мной. Если бы я оставил вас в покое, как вы всегда требуете, вы были бы уже давно мертвы. Может, вы этого и хотите, чтобы я оставил вас в покое и вас бы утопили в канаве или всадили в вас пулю.

Да, действительно, он спас мне жизнь и поэтому вообразил, что получил на меня право собственности. Но под его сердитым взглядом я не нашла в себе смелости ответить таким образом. Я не могла заставить себя попросить прощения, но спросила уже более миролюбивым тоном, что заставило его подняться на третий этаж.

Еще несколько секунд он дулся, но потом решил все рассказать.

– Это все тот адвокат, что живет выше по улице, этот Пичи. Он внизу пытается собрать народ, а Винни Боттоне, конечно, только рад ему помочь. Я был уверен, что вас это заинтересует.

– Для чего он собирает народ?

– Он хочет, чтобы приехали и забрали собак той старухи. Он говорит, что они уже целые сутки досаждают всей округе, а в ее доме на звонки никто не отвечает.

Я вспомнила, как меня удивило, что она не подошла к окну сегодня утром.

– А о самой миссис Фризелл этот парень не беспокоится?

– Вы думаете, с ней что-то случилось? – Глаза на его обветренном лице неимоверно расширились.

– Я ничего не думаю. Может быть, она знает, кто звонит, потому и не подходит к двери. Этот Пичи у нее уже в печенках сидит. С другой стороны, она могла и потерять сознание в ванне. Во всяком случае, прежде чем вызывать власти и увозить ее собак, нужно посмотреть, что с ней.

Он пошел за мной следом, когда я вернулась в гостиную обсудить ситуацию с Кэрол.

– Я пойду посмотрю, не случилось ли с ней чего-нибудь. Конечно, я только что учила тебя, что ты не в силах помогать всем вокруг, но там может понадобиться медик, если вдруг с ней случился удар.

Кэрол криво улыбнулась:

– Ты хочешь выломать дверь и войти в чужой дом? В таком случае я пойду с тобой, чтобы оказать ей первую помощь в случае чего.

Несколько лет назад полиция конфисковала у меня специальную отмычку, но зимой мне удалось приобрести несколько новых, значившихся как «экспонат», на одной конференции служб безопасности. Сегодня вечером, возможно, мне в первый раз придется воспользоваться ими. Меня охватила нервная дрожь. Я сунула отмычки в карман куртки, и мы втроем спустились вниз.

– Привет, Тодд, привет, Винни. Готовите суд Линча?

Они были похожи, как братья: примерно одинакового возраста – лет по тридцать пять, – с аккуратно подстриженными и уложенными волосами и честными открытыми лицами, теперь горевшими справедливым негодованием.

За спиной Пичи стояли две женщины, которые, как я вспомнила, жили в нашем квартале. Одна из них была полная блондинка лет пятидесяти – шестидесяти в черных вытянувшихся спортивных брюках. Другая дама могла бы составить ей достойную пару для картины под названием «Рэйсин-авеню: тогда и сейчас». Легинсы подчеркивали безупречные линии ее тренированного тела. Бриллианты, блестевшие у нее в ушах, в невыгодном свете выставляли искусственный жемчуг блондинки, и вдобавок ко всему нетерпение, сквозившее во всех ее чертах, удивительным образом контрастировало с тупым выражением озабоченности, которое застыло на лице соседки.

Пичи еще больше нахмурился, услышав мой голос:

– Послушайте, Варшавски, я знаю, что вам нет ровным счетом никакого дела до своей собственности, но вам бы следовало уважать права других.

– Вы абсолютно правы. Я довольно давно изучала конституционное право, но разве не указано в Четвертой поправке к Конституции, что миссис Фризелл имеет право на неприкосновенность в своем собственном доме.

Губы Пичи сжались в тонкую линию.

– Да, до тех пор, пока она не нарушает спокойствия общественности. Я понятия не имею, почему вы проявляете такое горячее участие в этой старушенции, но, если бы вы жили напротив и эти проклятые собаки будили бы вас чуть свет, вы бы очень скоро сменили тон.

– Ох, не знаю. Если бы вы оказались в таком положении, что и она, я бы, наверное, сумела вынести лай собак. Вы работаете в уважаемой юридической фирме, у вас многочисленные связи в судах, и вы хотите употребить всю вашу мощь на то, чтобы расправиться с беспомощной старой женщиной. Вы же знаете, она живет здесь очень давно – лет сорок или пятьдесят. Она не пыталась мешать вам, когда вы сюда вселялись, а потом со своей перестройкой разрушили всю ее улицу. Почему бы вам не ответить ей взаимностью?

– Вот это правильно, – сердито вмешалась пожилая женщина. – Хэтти, Харриет, миссис Фризелл, она, конечно, не самая лучшая соседка, но, по крайней мере, она не лезет в ваши дела, пока вы не лезете в ее. Только я немного беспокоюсь, я не видела ее со вчерашнего утра, так что, когда я увидела, как этот джентльмен звонит в ее дверь, я пошла посмотреть, в чем дело…

– Вы сказали: «Разрушили улицу»? – резко бросила дама в легинсах. – Мы с Тоддом благоустроили этот крысиный квартал. Мы потратили сотню тысяч на то, чтобы привести в порядок этот дом и двор – если бы не мы, они выглядели бы так же ужасно, как и ее участок.

– Да, но вы вторглись в ее мир, пытаясь выжить ее из дома, усыпить собак и все такое прочее.

Прежде чем спор начал снова разгораться, Кэрол тронула меня за плечо.

– Пойдем посмотрим, дома ли эта леди и жива ли она. А выяснить, кто нанес улице большой ущерб, мы можем и потом, – сказала она.

Пожилая женщина благодарно улыбнулась ей:

– Да, конечно. Я вроде как беспокоюсь. Только она может нагрубить вам, если вы ее побеспокоите, но если мы пойдем все вместе…

Наша процессия медленно двинулась по тротуару.

– Я ее честно предупреждал, – сказал Пичи, обращаясь к Винни. – Если я еще раз услышу, как ее собаки после десяти часов лают на всю улицу, я приволоку эту старую перечницу в суд.

– И это позволит вам чувствовать себя настоящим мужчиной, так надо думать? – бросила я через плечо.

Пичи презрительно рассмеялся:

– Теперь я понял, почему вы так ее защищаете. Вы боитесь, что закончите свою жизнь такой же одинокой и полоумной старухой и в восемьдесят пять лет у вас не останется никого, кроме своры вшивых собак.

– Слушайте, Пичи, если бы мне пришлось выбирать из таких, как вы, то я предпочла бы остаться в полном одиночестве до восьмидесяти пяти лет.

Кэрол схватила меня за руку и потянула вперед:

– Идем, Вик. Я не возражаю против того, чтобы помочь тебе, но я не собираюсь слушать всю эту чушь.

Я была в достаточной мере пристыжена, чтобы проигнорировать комментарии Пичи, – нарочито громким шепотом он сказал своей жене, что мне стоило бы заняться чем-нибудь полезным, – но не жалела, что вступилась за пожилую женщину. На самом деле я бы с удовольствием врезала ему как следует.