Читать книгу Попаданец. 1993: Время волков - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Сознание возвращалось не как рассвет — постепенно и с надеждой. Оно пришло как удар под дых.

Главное — не открывать глаза.

Первое правило выживания, вбитое еще в Чечне и подтвержденное бандитскими девяностыми: когда просыпаешься в неизвестном месте, не выдавай себя. Сначала слушай. Нюхай. Ощупывай границы себя, пока другие думают, что ты всё еще в отключке.

Игорь Градов — или тот, кем он стал — лежал неподвижно, хотя каждая клетка тела кричала от боли и холода. Затылок саднило — похоже, основательно приложили чем-то тяжелым. Губа разбита, во рту — вкус крови и какой-то химической горечи. Возможно, клофелин. Или просто дешевая отрава, которой в девяностых потчевали «подследственных», чтобы не буянили.

Нюхай.

Запах номер раз — моча. Своя собственная. Штаны между ног мокрые и холодные. Унизительно, но это деталь. Значит, организм не справился, пока тело было в отключке. Значит, пролежал долго. Часов шесть, не меньше.

Запах номер два — бетон, старая плесень, махорочный дым. Канализация где-то рядом, но не прорванная — фоновая, привычная. Подвалы. Типичный подвал старой хрущевки или общаги. Скорее всего — ИВС районного отделения. Или «обезьянник».

Запах номер три — кровь. Свежая. Чужая. Метрах в двух справа.

Слушай.

Где-то сверху, за толстым бетонным перекрытием, гудел город. Москва? Или область? Ритм подсказывал — не центр. Слишком тихо. Скорее спальный район на окраине. Медленное, редкое, тяжелое дыхание еще одного человека в помещении. Связанного? Или просто спящего?

А вот дыхание за дверью — живое, настороженное. Двое. Один курит — тянет носом, выпускает дым медленно, экономя. Второй перебирает четки — деревянные, дешевые, цокают негромко. Сидят на стульях или на ящиках. Шорох резины — резиновые сапоги? Нет, кирзовые. Менты. Или конвой.

— Завтра повезут. Перед рассветом. За МКАД, в лесополосу. У нас всё схвачено. Никто не узнает, — голос низкий, ленивый. Человек, который уже всё решил и не видит смысла нервничать. — А того, Лёху?

— Завтра. Первым. Предателей, Гена, прощать нельзя. Волк не прощает.

Лёху.

Имя ударило под дых сильнее, чем удар по затылку. Потому что это имя было не его. Он — Игорь Валерьевич Градов. Пятьдесят три года. Три завода. Две сети АЗС. Орден. Внуки. Смерть от пули на Рублевке.

Но руки, которые он сейчас пошевелил, были тонкими, молодыми. Без шрамов, без старческих пигментных пятен. Пальцы длинные, почти женские. Кисти белые, нерабочие. Ладони без мозолей — этот пацан не держал ничего тяжелее авторучки или зажигалки.

Он же щуплый был совсем. Двадцать лет. Лёха Молодой. Слишком добрый для этой жизни. Слишком доверчивый.

Воспоминания хлынули не его памятью, а какой-то чужой, записанной на подкорку. Как в старом кино — обрывками, кадрами, цветными и черно-белыми одновременно.

…Рязанский проспект, общага, копеечная «шестерка» у подъезда. Он, Лёха, стоит в сером плаще, мнет в кармане пачку «Мальборо» — не курит сам, носит для других. Рядом — мужик с лысеющей головой, в кожаном пиджаке, говорит шепотом: «Скажешь спасибо, что я тебя, сосунка, вообще слушаю. Если информация про мусоров по фурам подтвердится — будешь при деле». И Лёха кивает, заикаясь от волнения, выдает схемы, имена, фамилии. Не из корысти. От страха. Потому что его уже предупредили: если не сдашь ментовского крота — сам ляжешь в бетон…

…А через три дня фуры взяли с поличным. Груз — контрабандный спирт, «паленый» ширпотреб, может, и стволы. Не важно. Важно другое: в группе захвата был тот самый лысый мент. Которому Лёха всё выложил. Который его и подставил с самого начала.

— Ты думал, пацан, мы своих сдаем? — смеялись потом в кабинете. — Ты — расходный материал. На таких, как ты, мы авторитетов ловим. Спасибо за службу.

И Лёха понял, что его использовали, обманули и теперь сольют в мусорку, чтобы замести следы. Потому что ни одна бригада не прощает «крысятничества». И доказательства, что он работал под колпаком ментов, его не спасут — ему просто не дадут сказать.

«Волк не прощает».

Игорь — а теперь всё же Алексей? — открыл глаза.

Над ним был низкий, залитый желтоватым светом одной лампочки без плафона потолок. Бетонные стены в разводах. Пол цементный, ледяной. В углу — ржавая раковина без крана. Во втором углу — человек.

Парень, ровесник тела, в которое он попал. Сидел, привалившись спиной к стене, руки связаны за спиной проводом, ноги — веревкой. Весь в саже, в синяках, но живой. Глаза бешеные, бегающие — как у крысы, которая попала в капкан и уже не верит, что выживет.

— Лёха, — прошептал парень, и в голосе его слышался ужас. — Ты живой? Ты... ты как?

— Тихо, — собственный голос показался чужим. Звонким, молодым, без той хрипотцы, которую Градов приобрел после пятидесяти. — Не привлекай внимание. Кто ты?

Парень моргнул, не поняв.

— Чего? Лёха, ты... ты что, головой ударился? Это я, Колян. Колян Рыжий. Мы вместе на точке сидели, вместе менты вязали... Ты чего?

Колян Рыжий. Ничего. Ни фамилии, ни истории. Чужая память не дала образа. Просто имя — пустое, ничего незначащее. Или значившее что-то для того Лёхи, который умер в этом подвале за несколько часов до того, как его тело занял Игорь Градов.

— Извини, Колян. Туго соображаю пока. Голова... — он потер затылок, нащупал здоровенную шишку. Кровь запеклась, но рана неглубокая. Легкое сотрясение. — Что с нами будет?

— Ты чего, Лёха? Сам слышал! Завтра в лес! — Колян дернулся, веревки впились в запястья. — Говорят, крысу нашел... Кто-то сдал груз ментам. Я не крыса, Лёха! Ты знаешь! Я не... не мог... Это ты...

Он осекся. Потому что в глазах у Лёхи/Градова появилось что-то такое, от чего Колян вдруг почувствовал себя совсем маленьким, глупым и очень-очень смертным.

— Это я — что? — тихо спросил Градов. — Я крыса? Ты меня в этом подозреваешь?

— Нет! Нет, Лёха, я... я не то...

— Заткнись и слушай, — голос стал железистым, командным. Никакой игры — старый, битый зверь взял управление молодым телом в свои лапы. — Вопросы буду задавать я. Отвечать быстро и честно. Если соврешь — я сам тебя убью, Колян, еще до того, как нас повезут. Понял?

Парень судорожно закивал.

— Что за бригада? Чей город?

— Э... — Колян замялся. — Ты чего, Лёха? Сам ведь...

— Отвечай!

— Волк! Волк это! — выпалил Колян. — Петр Аркадьевич Волков, «Волк» старый. Он эту всю область держит с девяност... с восемьдесят девятого еще. А мы на точке у Горелого были... ну, у Николая Горелова. Он бригадир на районе. Мы просто фуры караулили... Лёха, ты точно...

— Горелов, — повторил Градов. Фамилия чужой памяти не отозвалась. Своя — отозвалась. Горелов. Николай Горелов. В его, Градовском, прошлом, которое еще не наступило, Горелов умер в две тысячи четвертом. Расстрелян в собственной машине у ресторана «Волга». Кто заказал — неизвестно. Дело закрыли за отсутствием состава.

Так. Значит, город — чей? Похоже, не Москва. Область. Судя по названной фамилии — один из спутников столицы. Тверь? Владимир? Рязань? Волков — фамилия говорящая, явно кличка, переросшая в имя. Авторитет старой закалки, еще из тех, кто начинал с фарцовки и цеховиков.

— Кто из ментов наших курирует? — спросил Градов.

— Я... я не знаю, Лёха! Правда! Я простой шестерка! Я вообще не при делах! Меня просто на точку поставили — смотреть, сигналить, если мусора...

— Кто тебя ставил? Горелов? Или кто-то другой?

— Горелов! Ну, его подручный, Змей… он распоряжается…

— Ладно, — Градов закрыл глаза. В темноте век информация укладывалась в логическую цепочку. Менты подставили пацана, использовали как наводчика, а теперь сливают, чтобы замести следы. Горелову сказали, что Лёха — стукач. И Горелов поверил. Или сделал вид, что поверил, чтобы убрать ненужного свидетеля. Колян — просто балласт, которого пришьют за компанию, чтобы чисто было.

Типичная разборка девяносто третьего. Ничего личного. Только бизнес.

Но у Градова теперь было три вещи, которых не было у настоящего Лёхи Молодого.

Первый — знание человеческой природы. Тридцать лет в игре, где ставка — жизнь, научили читать людей быстрее, чем они успевали моргнуть.

Второй — знание конкретного будущего. Он знал, что случится с Волковым, с Гореловым, с ментом, который его подставил. Знал, какие банки рухнут через год, а какие вырастут. Знал имена тех, кто станет хозяевами жизни через двадцать лет.

Третий — и самый главный — холодная, расчетливая ярость. Он проиграл один раз, в своей жизни. Проиграл, позволив себе роскошь стать мягким в старости. Позволил соседу Березкину завести дружбу. Позволил охране расслабиться.

Этой ошибки он не повторит.

— Развяжи меня, — сказал Колян жалобно.

— Нет, — ответил Градов. — Сначала я разберусь, с кем имею дело. Ты, Колян, можешь быть тем, кто меня сдал. Или нет. Пока я не узнаю — ты будешь сидеть в веревках.

— Лёха! Мы же свои!

— Свои не сдают, Колян. — Градов медленно поднялся на ноги. Молодое тело слушалось плохо — ноги затекли, спина одеревенела. Но это поправимо. — Волки, говоришь? Посмотрим, кто тут волк, а кто шакал.

Он подошел к двери — тяжелой, железной, с маленьким зарешеченным окошком на уровне глаз. Заглянул.

Коридор. Три лампочки под потолком, одна не горит. Дальше — еще две такие же двери. Напротив — стол, на столе — початая бутылка водки, два граненых стакана, газета. На стульях — двое.

Один — огромный, в камуфляже без знаков отличия, с бычьей шеей и коротким ежиком седых волос. Второй — молодой, щуплый, в черной кожаной куртке, на шее — тонкая золотая цепочка с крестиком.

Охранники. Не мусора. Частные. Скорее всего, люди Горелова.

Градов отошел от двери, присел на корточки. Пошарил рукой по полу у стены — там, где в старых подвалах часто скапливается строительный мусор. Пальцы нащупали что-то длинное, холодное. Он вытащил.

Ржавый монтажный штырь. С полметра длиной. С одного конца — заусенцы, с другого — обломанная рукоять. Не оружие, но лучше, чем голые руки.

— Лёха, — Колян затрясся сильнее. — Ты чего задумал? Нас же там двое! А ты — один!

— Это где двое, Колян? — Градов усмехнулся, и в этой улыбке молодое, еще по-мальчишески красивое лицо стало вдруг лицом человека, который видел смерть слишком близко и слишком часто. — Я тут вижу одного живого. И одного — еще нет.

Он подошел к двери. Приложил ухо к холодному металлу. Дыхание охранников — ровное, спокойное. Они не ждут угрозы. Они ждут утра.

Глупые волки, — подумал Градов. — Время охоты — сейчас.

Он поднял монтажный штырь, примеряясь к замку.

— Лёха, молю, не надо, — прошептал Колян.

— Помолись лучше за них, — ответил Градов, с силой ударив железкой в дверной пробой. Грохот в подвале показался взрывом.

— Сворачивайтесь, падлы, — сказал он негромко, но так, что слова пробили дверь, как пули. — Ваш Лёха Молодой кончился. Теперь здесь другой зверь.

За дверью зашаркали сапоги. Кто-то выругался, защелкал затвором.

Игорь Градов — Алексей Молодой — бывший никто, который станет всем, улыбнулся в темноту подвала 1993 года.

Начиналась его новая жизнь.

И она будет короткой, кровавой и очень, очень справедливой.