Читать книгу Я тебя соберу - Лайза Фокс - Страница 2

Мне казалось, что за прошедшую ночь я не спала ни минуты. Всё слилось в один нескончаемый поток разговоров, стука дверей и звяканье инструментов. А ещё слёзы и крики.

И полная беспомощность.

Я бежала после звонка в ЦРБ, ничего не понимая. А потом, как обухом по голове: Сёму сбила машина! Ему что-то кололи, но я понимала только одно: лечить его не будут, и сын останется лежачим.

Лежачим! Только я знала, как это на самом деле! На практике!

Врачи говорили что-то про отсутствие оборудования, и когда предложили ехать в областную больницу, я согласилась без звука. Просидев возле Сёмы всю ночь, выехала вместе с ним в город.

Каждую секунду пыталась провалиться в забытьё, но звуки вокруг слышала. Тишина после скорой была обманчивой. Она напоминала белый шум. Высокий, звенящий гул в ушах, под который пробирались звуки-призраки.

Скрип каталок, сдавленный плач, металлический лязг. Каждый из них рвал без пощады незаживший шрам. Десять лет назад эти звуки съели папу. Сначала его движение, потом голос, потом – саму жизнь, по миллиметру в день.

Все больницы пахнутодинаково: дезинсептиком, горем и беспомощностью. Этот запах заполнил лёгкие, и меня затрясло. Я вцепилась в краешек Сёмкиной куртки с нашивкой в виде динозавра.

Держалась так сильно, словно боясь, что его может унести туда, откуда не возвращаются. И именно так я и чувствовала. Цеплялась, перетягивая сына у смерти. Даже суставы побелели.

Куртку сын выбирал сам. Если я отпущу, его унесёт. Уволочёт туда, откуда не возвращаются. И я не могла его отпустить. Собиралась бороться до конца!

– Здравствуйте. Меня зовут Борис Леонидович Акимов. Я ваш лечащий врач.

Рывком вернувшись в реальность, я увидела его. Огромный. Амбал, закрывающий грудой мышц выход из кабинета. Не доктор, а грузчик, с мышцами, едва не разрывающими медицинскую одежду.

Широкие плечи, которые могли разломать дверной косяк. Уставшее, резкое, будто вырубленное топором из куска гранита, лицо. В глазах – никакой теплоты, только быстрая оценка пациента, а потом удивление.

Фигура в синем хирургическом костюме застыла. Тренированные плечи напряглись. Качок, а не врач. Разве такому можно доверить Сёму? Ему же не оперировать, а поднимать гири надо.

Где настоящий доктор? Где седой профессор в очках и доброй улыбкой, который скажет «не волнуйтесь»?

– К-как ваше имя?

Вопрос прозвучал с придыханием. Он что, ещё и заикается?

– Игнатьева Людмила Павловна.

– К-как и при каких обстоятельствах была получена травма?

Голос врача стал твёрже.

– Вчера в половине седьмого сын возвращался с тренировки по карате, а там поворот и машины всё время вылетают на пешеходный переход. Вот Сёму и зацепило. – И тут же, совершенно не к месту, спросила, словно шагнув в обрыв, – он… он будет ходить?

Теперь мой голос был тонким, чужим, полным этой самой ненавистной беспомощности.

Он даже не взглянул на меня. Отвернулся к каталке. Аккуратно свернул плед, и отогнул край разрезанных сбоку брюк. Когда на коже показался чёрный синяк, я прикусила край ладони, чтобы не закричать.

– Я пока не знаю ответа на этот вопрос.

– Семёну надо делать операцию?

Врач снова ответил не сразу.

– И на этот вопрос у меня пока нет ответа.

– Какие перспективы? – выдохнула я, уже ненавидя и его, и себя за эту унизительную мольбу. – Хотя бы примерно!

Он, наконец, оторвался от Сёмы, и его взгляд упал на меня. Тяжёлый, усталый, пустой. Как у санитаров, которые перевозили папу из больницы умирать.

– Перспективы зависят от диагноза. А пока мы не провели полное обследование, я даже диагноза не знаю, не то что прогноза.

Холодная волна прокатилась от затылка к ногам, сковала меня ледяным панцирем. Он не знает! Или знает худшее, но пока мне не говорит. С отцом начиналось так же, а потом инвалидность и полная неподвижность на долгие годы.

И что теперь? Этот качок мне ничего не говорит, как тогда? Картинка встала перед глазами с такой ясностью, что в висках застучало. И этого я допустить не могла.

– А что вы вообще знаете? – вырвалось у меня помимо воли. – Я хочу поговорить с заведующим! – голос сорвался на крик. Я вскочила, заслоняя собой Сёмку от этого человека-скалы. – С вашим начальством! Немедленно!

Теперь он смотрел на меня, поджав губы. Не злясь. Как на внезапную помеху. И в его взгляде была такая профессиональная уверенность, что я качнулась в сторону, а потом и вовсе отошла от каталки.

– Заведующий сейчас на пятиминутке. Вам придётся его ждать, – произнёс он с убийственным спокойствием. – Здоровье вашего сына гораздо важнее встречи с руководством. И даже когда это произойдёт, надо будет обсуждать не эмоции, а конкретную клиническую ситуацию, о которой ни у меня, ни у заведующего отделением пока нет никакой информации. И ваша задача, как матери, помочь нам сейчас её получить.

Акимов подошёл ближе, и меня качнуло теперь от нахлынувшей ответственности за жизнь сына. Он осматривал конструкцию, в которой мы везли Семёна. Достал из конверта плёнку.

Он говорил и действовал логично. Чудовищно, бесчеловечно логично. И в этом была его мощь, против которой моя истерика была бессильна.

– Вы… вы не понимаете! – слёзы хлынули ручьём, горячие и горькие от страха и стыда одновременно.

– Понимаю, – коротко бросил он, разглядывая плёнку в направлении к потолочному светильнику. И в этом не было никакого сочувствия. – Я врач, и моя работа, выяснить, что сейчас с пациентом. А ваша – отвечать на мои вопросы. Потому что вы мать несовершеннолетнего пациента. И чем раньше я получу диагноз, тем быстрее дам вам ответы на вопросы, которые вы задали. Даже на самые неприятные. Поэтому соберитесь с силами и давайте начнём работать вместе.

Меня парализовало. Акимов давал распоряжения. Медсёстры суетились сначала с пробирками, а потом они увезли Семёна на обследование. И мы остались вдвоём в кабинете.

Теперь взгляд доктора был не суровым, а каким-то пронзительным. А ещё опасным, словно в его власти был не Семён, а именно я.