Читать книгу Эмпирея «Херувим над престолом» - ЛЕВ ЭЙДОС - Страница 3

Мир начинался с дыхания.

Не с толчка, не со взрыва. С тихого, бесконечно глубокого вдоха, вобравшего в себя возможность всего сущего, и выдоха, эту возможность осуществившего. Так Азраил воспринимал Эмпирею – не как место, а как живое, дышащее существо. И сам он был крошечной клеткой в его сияющем теле, счастливой и осмысленной.

И в этот день, как и в любой другой день до начала дней, Эмпирея дышала мирно. Азраил находился в Зеркальных Садах – пространстве, где чистая мысль материализовалась в переливающиеся, самоусложняющиеся формы. Здесь не было задачи, не было цели. Было со-творчество как естественное состояние бытия.

Создание первого звука

Он пришёл сюда на рассвете цикла, когда Сады ещё хранили следы вчерашних игр – намёки на форму, эхо цвета, едва уловимый ритм недопетой мелодии. Теперь же пространство вокруг пребывало в состоянии чистой, звенящей готовности – не пустоты, а предвкушения. Как холст, загрунтованный светом и ждущий первого прикосновения воли.

Азраил не стал сразу творить. Он позволил сознанию раствориться в гармонии, выслушивая её. Не тишину – ту насыщенную паузу, из которой рождаются миры. И тогда из глубины этого покоя выплыло не идея, а… ощущение. Тонкое, как касание пера к самой сути его существа. Это было чувство разрешения – не команда «создай звук», а тихое пространство, готовое принять его: «Здесь может родиться нечто, что будет радовать слух».

Он не стал творить в одиночку. Легким импульсом воли он послал приглашение в общее поле – не словами, а тем самым ощущением. Ответ пришел мгновенно.

Сначала явился Каэль. Его присутствие было похоже на теплый ветерок, касающийся щеки.

– Ты слышишь? – спросил он без слов. – Здесь просится вибрация. Не песня ещё, но… семя песни.

– Я чувствую ритм, – отозвалась Децима, материализуясь рядом. Её сияние пульсировало в такт. – Но ему не хватает высоты. Глубины.

Они встали в круг вокруг пустоты. Не произнося речей, они просто отпустили в общее пространство свои чувства:

От Азраила – понятие чистоты, ясности.

От Каэля – идея длительности, протяжённости.

От Децимы – эмоцию лёгкой, беззаботной радости.

Идеи не сталкивались. Они плелись. Как если бы три пряхи с разных концов начали ткать один узор, видя в уме общий рисунок.

То, что секунду назад было лишь потенциалом, дрогнуло. Не сформировалось ни ноты, ни мелодии. Родился принцип звука – сама возможность того, что вибрация может нести смысл и эмоцию. Он висел в воздухе, как дрожащая струна, которой ещё не коснулась рука. Его можно было развить в гимн, в плач, в колыбельную. Но они остановились.

– Достаточно, – помыслил Каэль с удовлетворением. – Он жив. Теперь он может эволюционировать сам, в другом месте, в другое время.

Они отступили. Принцип звука, сверкая, уплыл в глубины Эмпиреи, чтобы когда-нибудь, в другом мире, стать пением птицы или шумом водопада.

Спор о красоте цвета

Перед ними возник новый потенциал – паттерн для первого цвета. Но что это будет?

Децима первой подала идею, выложив её в поле как пучок мягкого, тёплого света, похожего на мёд на солнце.

– Цвет уюта, – пояснила она. – Цвет дома, куда хочется вернуться.

Каэль мягко возразил, предложив свой образ – чистый, ледяной, пронзительный голубой, как вершина горы в безвоздушной выси.

– Это цвет дистанции. Чистоты. Бесконечности.

Азраил чувствовал правоту в обоих образах. Его собственная суть подсказывала нечто третье – не оттенок, а переход. Цвет, который был бы и тёплым, и холодным одновременно. Цвет утра над океаном, где небо только начинает голубеть, но в нём ещё живут отсветы уходящей ночи.

– А если не выбирать? – осторожно предложил он. – Если создать не один цвет, а… принцип градиента? Способность одного перетекать в другой? Красота не в статике, а в изменении.

Наступила пауза. Децима и Каэль «рассматривали» его идею. Это был не конфликт, а совместное разглядывание алмаза с разных сторон.

– Ты говоришь о более сложной красоте, – наконец отозвался Каэль. – Красоте пути, а не точки прибытия.

– И в ней есть своя прелесть, – добавила Децима, её сияние выразило согласие. – Как в дыхании. Вдох и выдох – разные, но оба прекрасны.

Они соединили свои намерения. Родился не просто цвет, а закон цветового спектра – возможность бесчисленных оттенков и их плавных переходов. Паттерн был сложнее, многослойнее, и от этого – прекраснее.

Дыхание эмпиреи

Между эпизодами творения были мгновения покоя. Они не были пустыми. Азраил позволял своему восприятию расширяться и просто был частью целого.

Он видел:

Вдали серафима, который одним лишь вниманием растил кристаллическое дерево. Оно росло не по биологическим законам, а по законам симметрии и эстетического совершенства, каждая грань отражала свет иначе.

Выше, в Сферах, два херувима вели беседу-танец. Их мыслеформы были так сложны и быстры, что для Азраила это выглядело как сверкающая паутина, рождающая на своих узлах целые вселенные математических теорем. Они не спорили – они со-творяли понимание.

Повсюду витал аромат, который был не запахом, а эмоцией – смесью любопытства, умиротворения и тихой радости.

Азраил поймал себя на мысли-ощущении, которую не посылал в общее поле, оставил при себе: «Вечность будет именно такой. И это – совершенно». Мысль была настолько самоочевидной, что тут же растворилась, как капля в океане.

Вернувшись из своих созерцательных странствий, Азраил обнаружил, что к нему уже присоединились двое.

Туманность

Рядом с ним сияли двое других младших серафимов – Каэль, чей свет был цвета первой утренней зари, и Децима, от которой исходили тёплые, медовые вибрации тихой радости. Они не «работали». Они играли. Перед ними, в центре их внимания, висел зародыш будущей туманности – сгусток протоматерии, ещё лишённый формы, но уже полный потенции.

– Смотри, – мысль Каэля была похожа на касание крыла бабочки, – она пульсирует в такт с шёпотом Источника. Давай добавим спираль?

Работа над спиралью стала не приказом, а совместным поиском формы. Каэль предложил первый изгиб – плавный, как движение планеты на орбите. Но Азраил почувствовал в зародыше туманности нечто иное – её внутренний ритм просил не математической точности, а лёгкой асимметрии, живого дыхания.

– Подожди, – мягко направил он мысль Каэлю. – Она хочет быть живой, а не идеальной. Дай ей выбрать сама.

Они отступили, просто предложив туманности идею вращения. На мгновение воцарилась тишина внимания. Азраил ощущал не пустоту, а присутствие – туманность «размышляла», её протоматерия перебирала возможности, как музыкант пробует аккорды перед импровизацией. Её вещество начало струиться, но не по траектории Каэля, а создавая собственный, причудливый узор. Спираль получилась чуть неровной, один её виток был туже, другой – размытее. И в этой «ошибке» была неповторимая красота.

Децима рассмеялась. Её смех не был звуком – это был всплеск сияния, который, коснувшись туманности, заставил её край рассыпаться на мириады искр. Но это не было разрушением. Каждая искра стала микроскопическим созвездием, которое начало жить своей жизнью, тяготеть друг к другу, образуя новые, ещё более мелкие узоры.

– Ты видела, как она ответила? – мысль Азраила была полна благоговения. – Мы не создали форму. Мы дали ей возможность стать формой.

Это и было главным чудом Эмпиреи. Творение не было подчинением материала. Это был диалог. Ты предлагаешь – мир отвечает. Иногда – так, как не ожидал. И этот неожиданный ответ часто оказывался прекраснее твоего первоначального замысла.

– Ты всегда перебарщиваешь с украшениями, – подал мысль Каэль, но в его «голосе» не было критики, лишь тёплая, братская насмешка.

– А ты слишком серьёзен, – парировала Децима, и её сияние на мгновение приняло игривый, стремительный узор, напоминающий полёт стрижа. – Красота не требует оправданий. Она просто есть.

Азраил наблюдал за ними и чувствовал, как его собственная нота в общем хоре Эмпиреи звучит чуть ярче, чуть звонче. Здесь не было «я» и «они». Было общее «мы», сотканное из взаимного понимания, лёгкости и абсолютного доверия. Каждый мог предложить идею, и она либо находила отклик, либо мягко растворялась, уступая место другой, без обид, без споров. Это был бесконечный, радостный диалог, в котором единственным правилом была гармония, а единственной наградой – само участие в ней.

Он отвлёкся от туманности и позволил своему восприятию расшириться. Вдали, в Пространстве Первых Форм, группа серафимов выпевала кристаллическую решётку нового минерала – их совместная песнь была сложным математическим каноном, но звучала как ликующий гимн. Где-то выше, в Сферах Чистого Света, несколько херувимов (их сияние было настолько ярким, что Азраил мог лишь смутно угадывать их очертания) вели тихую беседу – обмен мыслями был столь стремительным и глубоким, что напоминал вспышки сверхновых в миниатюре. И повсюду, как фон, как само дыхание реальности, звучала та самая, непостижимо сложная и совершенная гармония, исходящая от Источника. Она не заглушала отдельные голоса – она была тем самым целым, в котором каждый голос обретал свой высший смысл.

Никто не спрашивал: «Зачем мы это делаем?» Вопрос был бы бессмысленным, как вопрос дыхания: «Зачем дышать?» Творение было дыханием. Радость – его ритмом. Любовь – его смыслом. Не было разрыва между желанием и воплощением, между мыслью и действием. Это была жизнь в состоянии чистой, безоблачной благодати.

Азраил на мгновение поймал мысль, странную и мимолётную: «Как это – не знать этого? Как можно дышать и не чувствовать восторга от каждого вдоха?» Мысль была настолько чуждой, что тут же рассыпалась, не оставив и следа. Такова была Эмпирея до Трещины. Она не знала своей цельности, потому что не знала иного состояния. Она просто была. И была совершенной.

Чувство глубокого, безмятежного счастья, похожее на тихое жужжание света в самой сердцевине его существа, наполнило Азраила. Он снова обратился к туманности, теперь уже украшенной спиралью Каэля и искрами Децимы, и добавил свою лепту – едва уловимую вибрацию, которая заставила всю структуру слегка петь, издавая тончайший, подобный звону хрусталя, звук-смысл: «Жить».

Туманность дрогнула и, казалось, на мгновение осознала себя. Это был не разум, а первый, смутный проблеск пред-сознания, семя будущей души. Работа была закончена. Не потому что пришёл срок, а потому что момент исчерпал себя, достигнув естественного, прекрасного завершения.

Каэль и Децима мягко отстранились, их сияния выразили удовлетворение и лёгкую, светлую усталость после счастливой игры. Азраил собирался присоединиться к ним, чтобы просто быть вместе в следующем, ещё не начавшемся мгновении вечности.

И в этот миг совершенной полноты, когда казалось, что так будет всегда из глубин гармонии, ясной и тихой, как никогда, донёсся зов. Не звук, а скорее пульсация в самой ткани бытия, направленная, неотложная. Призыв, нарушающий плавный ход дня. Призыв к Краю Творения. Призыв к нему.