Читать книгу Эмпирея «Херувим над престолом» - ЛЕВ ЭЙДОС - Страница 5

Край Творения был сном на границе яви.

С одной стороны – кристальная ясность Эмпиреи, где мысль облекалась в форму легче вздоха. С другой – бурлящее море перламутра и звёздной пыли, где законы, простые и ясные как аксиомы, начинали искривляться, спотыкаться, порождая диковинные концепции: протоматерию, плотность, линейное время. Для свободного духа это казалось почти нелепым – носить шутовской колпак ограничений.

И в самом горниле этого становления, в точке, где чистая воля встречала сопротивление грубой потенции, парил он.

Люцифер не творил. Он слушал.

Его форма, обычно – ослепительный эталон антропоморфного совершенства, сейчас была текучей, как живое пламя. Он не имел чётких очертаний. Он был облаком осознания, простирающим лучи-щупальца в кипящий хаос зарождающегося мира. Эти лучи не приказывали. Они ощупывали. Касались паттернов ещё не родившейся материи, как музыкант касается струн незнакомого инструмента, отыскивая таящуюся в них мелодию.

Азраил замер на почтительном расстоянии, боясь нарушить процесс. Он видел:

Под одним лучом хаотичная плазма вдруг складывалась в сложную, самоусложняющуюся спираль. Не по команде, а будто сама вспомнила, как должна выглядеть красота. И в сердцевине этой спирали вспыхивала первая, робкая искра вопроса «кто я?» – семя будущей души.

Другим лучом Люцифер касался пустоты. И пустота, эта абсолютная возможность, рождала первый закон – тяготение. Не формулу, а чувство. Незримую паутину взаимного влечения, которая должна была скреплять миры, не давая им разлететься в небытие. Это был не указ, а уговор. Люцифер убеждал реальность выбрать самый прекрасный из возможных путей.

– Ты смотришь, но не видишь, Азраил, – прозвучал голос прямо в его сущности. Не звук, а прикосновение тёплого ветра, смешанное с прозрачным звоном хрусталя. В нём не было упрёка, лишь мягкое указание.

– Повелитель! Я… я вижу лишь великолепие. Я не могу постичь замысел.

– Замысла нет, – ответил Люцифер, и в его «голосе» прозвучала удивительная, почти нежная ирония. – Есть песня. Источник поёт, а мы… мы ищем созвучия. Слушай.

Он обратил своё сияние – нет, всё своё внимание – на формирующееся ядро мира. Раскалённый шар, бурлящий яростью ядерных синтезов, слепой и неистовый.

И Люцифер запел.

Его песнь не имела слов. Это был поток чистого восторга от самого факта бытия. Удивления «как ты прекрасен!». Любопытства «а кто ты станешь?». И бездонной, безусловной любви, которая не требует ничего взамен, кроме возможности любить.

Эта песнь коснулась солнечного ядра.

И ядро услышало.

Бури утихли не из-за приказа, а потому что нашли ритм – глубокий, размеренный, как дыхание спящего гиганта. Слепая ярость термоядерного огня смягчилась, стала не разрушительным жаром, а созидательным теплом. Хаотичные всплески выстроились в устойчивый, жизнетворный пульс.

Так родилось первое солнце. Не как астрономический объект. Как обещание.

– Он будет согревать тех, кто придёт после, – помыслил Люцифер, и Азраил поймал в этой мысли отблеск чувства, которого не мог назвать. Что-то между нежностью и… грустью? – Они будут хрупкими. Им понадобится тепло. Понимаешь, Азраил? Не закон. Не правило. Заботу.

Люцифер замолчал. На мгновение его сияние, всегда текучее и уверенное, дрогнуло, словно луч света, прошедший через дрожащую воду. Его форма, только что бывшая чистым созидательным вниманием, слегка сжалась, обретая привычные, пусть и размытые, человеческие очертания. Азраилу показалось, что в глубине идеально ясных глаз мелькнула тень – не тьмы, а какой-то непереносимой тяжести, будто херувим вдруг ощутил всем своим существом весь будущий груз боли этого мира на своих плечах. Он смотрел на новорождённое солнце, но взгляд его был направлен сквозь него – в бесконечную череду будущих слёз, которые это светило однажды осветит.

Он сделал едва заметное движение рукой – поправляющее, защищающее – жест, полный такой инстинктивной нежности, что у Азраила сжалось что-то внутри. Будто Люцифер хотел поставить вокруг солнца невидимый щит, оградить его от холодной пустоты, в которой ему предстояло гореть.

Но мгновение спустя взгляд вновь стал острым и собранным, а тень растворилась, не исчезнув, а ушедшая вглубь, оставив после себя лишь смутное эхо тревоги в душе Азраила.

В тот миг младшему серафиму показалось, что он понимает всё. Люцифер был не просто творцом, не слугой, выполняющим план. Он был проводником самой сути Источника – этой безумной, щедрой, уязвимой Любви, готовой рискнуть хрупкостью ради возможности настоящей близости. И в этом со-творчестве не было рабства. Было соучастие в величайшем таинстве вселенной.

Этому чувству, этому озарению, едва не вырвавшемуся наружу в виде восторженной мысли, суждено было прожить лишь мгновение.

Ибо из глубин гармонии, ясной и тихой, как никогда, донёсся зов. Не звук, а скорее пульсация в самой ткани бытия, направленная, неотложная. Призыв, нарушающий плавный ход дня. Призыв в Зал Совета.

Услышав его, Люцифер не сразу откликнулся. Он ещё одну долгую секунду смотрел на своё творение – на солнце, на зародыши миров, на тончайшую паутину законов, которую только что выпел из ничего. Его лицо, озарённое отражённым светом новорождённого светила застыло в неподвижной, невыразимой печали. В нём не было ни гордости, ни удовлетворения. Было прощание.

С тихим, невысказанным вздохом, что прозвучал в эфире как лёгкий перепад давления, будто из комнаты вышел кто-то очень важный, он отпустил Край Творения. Его текучая форма окончательно собралась в знакомый Азраилу облик – безупречный, царственный, отстранённый.

– Идём, – лишь одна мысль, сухая и деловая, коснулась сознания Азраила.

И прежде чем устремиться за своим повелителем, Азраил бросил последний взгляд на солнце. Оно пульсировало ровно и спокойно, уже забыв о певце, давшем ему форму. Но в душе серафима застрял тот странный, оборвавшийся жест Люцифера – жест защиты, который так и не был завершён. И с этим неясным предчувствием он полетел на Совет, где хрустальная ясность Эмпиреи должна была столкнуться с первой, ещё не осознанной тенью.