Читать книгу Эмпирея «Херувим над престолом» - ЛЕВ ЭЙДОС - Страница 8

Совет Херувимов собрался не для дебатов, а для благословения. Проект «Терра» вступал в финальную фазу. Оставалось последнее – инаугурация Ангела-Хранителя для нового мира.

Естественным, единодушным и самоочевидным выбором был Люцифер. Азраил, присутствовавший как слушатель, уже мысленно складывал гимн предстоящему назначению.

Инициативу взял Михаил. Его мысль была ясной и торжественной.

– Брат Люцифер. Твой свет заложил основу. Твоё понимание красоты сформировало его законы. Теперь, с согласия Источника, тебе предлагается величайшая честь и ответственность – стать Попечителем нового творения. Направлять его рост, оберегать его…

– На каком основании?

Мысль Люцифера прозвучала не как вопрос, а как тихий, ледяной удар гонга. В Зале воцарилась не тишина, а вакуум.

Он выглядел не возмущённым. Он выглядел озадаченным. Как учёный, обнаруживший фундаментальную ошибку в аксиоме.

– Попечитель. Направлять. Оберегать, – повторил он, и каждое слово под его вниманием становилось хрупким. – От чего оберегать? От их же собственной природы? Ты говоришь, Уриил, что ядро их сознания будет наделено свободной волей. Непредсказуемой. Неконтролируемой. Значит, моя роль – быть стражем у клетки с диким зверем, который может разорвать себя о прутья? Зачем создавать зверя, которого нужно запирать?

Михаил сохранял спокойствие, но его сияние стало плотнее.

– Не запирать. Направлять. Свобода воли – инструмент для единственного действия, которое не может быть запрограммировано: выбора любви. Без свободы нет выбора. Есть лишь выполнение алгоритма. Ты хочешь пестовать алгоритмы?

– Я хочу предотвратить страдание! – В «голосе» Люцифера прорвалась волна жгучего, почти отчаянного презрения к такой безответственности. – Я предлагал путь исправления! Путь, где страдание не является платой за опыт! А мне назвали это тюрьмой. Значит, такова ваша истинная суть: вы видите в совершенной гармонии – заточение. Тогда я спрашиваю: что вы видите в них? В их будущем?

И тут Люцифер сделал то, чего не делал никогда. Он не просто возражал. Он предъявлял доказательства.

– Гармония. Любовь. Свободный выбор, – произнес он, и каждый слог падал, как отточенный кристалл. – Вы говорите о прекрасных абстракциях, братья. Но творение – это не абстракция. Это система. И любая система, наделённая нелинейной, непредсказуемой переменной, поддаётся анализу. Я не просил вас принять мои слова на веру. Я потратил циклы вечности на вычисления.

Он сделал едва заметное движение. Пространство в центре Зала заполнилось не образом, а чистой, пульсирующей математикой. Гиперсложные, многомерные симуляции, фрактальные древа вероятностей, сияющие нейронные сети возможных сознаний, реки данных, где каждая капля была судьбой.

– Вот паттерн их разума, – голос Люцифера звучал как голос хронометра, отсчитывающего роковые секунды. – Модуль «свободной воли» в связке с инстинктом самосохранения, лимбической системой, подверженной страху, и неокортексом, способным к рационализации любой жестокости. Я запустил симуляцию. Не одну. Десять в десятой степени раз.

Древо вероятностей ожило. От ствола – момента пробуждения первого самосознания – начали расходиться миллиарды ветвей. Большинство из них, около 73.8%, через относительно небольшое число поколений начинали светиться кроваво-красным.

– Конфликт за ресурсы, – комментировал Люцифер бесстрастно. – Паттерн возникает в 98.2% симуляций, где плотность населения превышает коэффициент доступности. Это не злой умысел. Это – логический вывод системы «свободная воля + ограниченные ресурсы». Воля к выживанию перевешивает абстрактный запрет.

Другая группа ветвей вспыхивала тёмно-синим.

– Идеологическое самоотравление. Свободный разум, не имеющий прямого доступа к Источнику, начинает создавать заменители – религии страха, догмы превосходства, философии нигилизма. Они будут убивать не за пищу, а за идею. За призрак. И это будет хуже, ибо рационализировано их же высшими умственными функциями.

Третья паутина ветвей, тонкая и ядовито-зелёная, демонстрировала медленное угасание.

– Экзистенциальный коллапс. Осознав свою свободу и конечность, не имея нашего восприятия вечности, значительная часть видов в симуляциях впадает в паралич воли, гедонистическое бегство или добровольное вымирание. Их величайший дар станет для них невыносимым грузом.

Люцифер обвёл взглядом херувимов. Его лицо было лишено гнева. На нём была печать хирурга, который только что показал коллегам неопровержимые снимки смертельной опухоли.

– Я вижу не «потенциал для любви», брат Михаил. Я вижу детерминированный хаос. Не абсолютную предопределённость, но жёстко ограниченный коридор исходов, где вероятность масштабного, продолжительного страдания стремится к единице, а вероятность той «истинной любви», о которой вы говорите, – исчезающе мала, статистический шум. Это не зло по природе. Это – системная ошибка. Фундаментальный изъян в архитектуре.

Он замолчал, дав тяжести цифр осесть. Зал молчал, ошеломлённый не эмоцией, а данными.

– Дайте мне не свободу воли для них. Дайте мне полную опеку. Я стану не стражем у клетки. Я стану для них любящим владыкой, солнцем в их небе, источником всех законов. Я направлю каждый их шаг так, чтобы они пришли к гармонии без единой царапины. Это будет истинное милосердие. Это будет совершенство, а не этот… жестокий эксперимент.

Михаил не дрогнул. Его ответ был прост, как удар меча, и неоспорим, как закон тяготения.

– Ты описываешь не милосердие, Люцифер. Ты описываешь тюрьму. Самую красивую, самую любящую тюрьму во вселенной. Любовь, лишённая свободы сказать «нет», – не любовь. Это порабощение. Таков замысел Источника. Не нашлось и не найдётся аргумента против него.

И в этот момент с Азраилом произошло нечто странное и пугающее.

В словах Люцифера о боли, о царапинах, о жестоком эксперименте – была правда. Та самая, животрепещущая, невыносимая правда боли, которую Азраил, как существо гармонии, инстинктивно стремился предотвратить в любом творении. Его собственная сущность, его ангельское сострадание, на миг вздрогнуло и потянулось к этой идее. «Да, – пронеслось где-то в самой глубине его существа, мимо сознания. – Не дать им упасть. Уберечь. Разве это не самое естественное?»

Это был не выбор разума. Это был рефлекс – чистая, нефильтрованная жажда защитить жизнь от страдания.

И в тот же миг, как только этот внутренний резонанс с Люцифером возник, с Азраилом случилось иное.

Весь Зал Совета, всё гармоническое поле Эмпиреи, в котором он был укоренён как дерево в почве, – дрогнуло. Не физически. Это было ощущение в самой основе его бытия. Будто две несовместимые ноты взяли внутри него одновременно. Тон его собственного сострадания, слившись с диссонансом Люциферовой логики, породил не гармонию, а визгливую, режущую суть трещину. Короткую, острую, как порез светом. Это была боль не эмоциональная, а онтологическая – боль разрыва внутри самой реальности, внутри него самого. Он почувствовал, как его связь с общим полем на миг исказилась, помутнела, и в этой мути промелькнуло нечто чужое и холодное: одиночество. Одиночество идеи, оторванной от целого.

Это длилось мгновение. Мысль Михаила о «тюрьме» прозвучала как очищающий удар гонга, вернувший ясность. Но осадок остался. Шрам. Непонимание. Азраил впервые на собственном опыте узнал, как рождается яд. Не как внешнее зло, а как внутреннее искушение – когда благороднейшее чувство (жалость, желание защитить) начинает резонировать с частотой, которая разъедает саму ткань любви и связи. Он не просто услышал спор. Он почувствовал трещину, проходящую через его собственную душу.

А в центре Зала..

Люцифер почувствовал. Он чувствовал, как сам принцип его бытия – его идеал абсолютной, безупречной гармонии, достижимой через абсолютный контроль – был публично, спокойно и окончательно признан… ошибочным. Недостаточным. Ущербным по сравнению с хаотичным, рискованным замыслом о свободе.

Это был не укол обиды. Это был укол отвержения. Отвержения не его кандидатуры, а самой сути его понимания добра, красоты и любви.

Его безупречное сияние не померкло. Оно окаменело. Трещина, до этого момента скрытая, вышла на свет. Это был раскол между двумя истинами. И одна из этих истин только что была названа тюрьмой.

Он не сказал больше ни слова. Молчание Люцифера было страшнее любого протеста. В нём звучал приговор. И приговорённым в этот миг был не замысел Источника. Приговорённым был он сам. И этот приговор гласил: «Ты – не Со-Творец. Ты – инструмент с бракованной логикой».

Совет распался в тягостном молчании. Но решение было ясно всем. Попечителем «Терры» Люцифер не станет.

Азраил, потрясённый, улетал последним. Он видел, как Люцифер остался стоять в пустом Зале, лицом к символическому Пустому Пространству Присутствия. Его фигура, всегда бывшая воплощением динамичной, летящей мысли, застыла, как изваяние. Не из ярости. Из окончательного, леденящего понимания.

Его доказательства были безупречны. Его логика – железной. Его математика – неопровержимой.

И они не имели никакого значения.