Читать книгу Освенцим - Лев Поэтический - Страница 2

Возвращение

Возвращение не было движением вперёд.

Оно было столкновением.

Мир принял его без сопротивления. Это оказалось самым странным. Никаких препятствий, никаких вопросов на входе. Он просто снова оказался среди живых – как будто имел на это право по умолчанию.

Улицы выглядели знакомыми и чужими одновременно. Дома стояли там же, где стояли раньше. Окна отражали свет. Люди шли по делам. Всё совпадало с памятью, но не отзывалось.

Он понял: узнавание – не равно принадлежность.

Люди смотрели на него иначе. Не с подозрением – с осторожностью. Как смотрят на то, что может сломаться. Он видел это в задержке взгляда, в том, как слова подбирались медленнее обычного.

– Ты дома, – сказали ему.

Слово «дом» прозвучало неправильно. Не ложно – нет. Просто преждевременно. Дом предполагает покой. А покоя не было.

Он зашёл внутрь помещения, которое раньше называл своим. Мебель стояла на местах. Вещи сохранились. Это пугало. Он ожидал утраты, разрушения, пустоты. Но пустота была внутри, а не снаружи.

Он сел. Стул выдержал. Пол не скрипнул громче обычного. Мир не дал ни одного знака, что что-то изменилось.

Освенцым не был здесь.

И именно поэтому он был повсюду.

Он заметил, что постоянно оценивает пространство. Где выход. Где стены. Где можно встать так, чтобы не мешать. Это происходило автоматически. Тело не верило в безопасность.

Ему предложили еду. Он кивнул. Ел медленно, не из вежливости – из недоверия. Изобилие вызывало тревогу. Оно не имело формы, не имело правил. Лагерь был жесток, но честен. Здесь же всё было неопределённым.

Разговоры текли вокруг него, не задевая напрямую. Люди говорили о будущем, о планах, о том, что теперь всё будет иначе. Эти слова звучали как заклинания. Их повторяли, будто боялись тишины между ними.

Он слушал и молчал.

Молчание стало его естественным состоянием.

Ночью он не спал. Не из-за кошмаров. Кошмары были понятны. Он не спал из-за пространства. Комната была слишком большой. Потолок – слишком высоким. Тишина – необязательной.

Он понял: Освенцым не учит умирать.

Он учит жить без лишнего.

Здесь же всё было лишним.

Он вышел на улицу рано утром. Город просыпался медленно, лениво. Люди зевали, торопились, раздражались по мелочам. Это выглядело почти неприлично – раздражаться по мелочам.

И тогда он впервые почувствовал злость. Не на людей. На разрыв. На то, что между ним и ними пролегало расстояние, которого нельзя было измерить.

Он понял: они не виноваты.

И он – тоже.

Но совпадения не будет.

Он шёл и чувствовал, как Освенцым идёт рядом. Не как воспоминание – как настройка. Как иное понимание мира, в котором всё условно, кроме утраты.

И тогда стало ясно:

вторая жизнь не будет продолжением первой.

Она будет отдельным существованием.

С другими правилами.

С другим весом тишины.

Освенцым закончился как место.

Но как опыт – только начинался.

Возвращения не существовало.

Было перемещение тела.

Он это понял не сразу. Сначала казалось, что мир просто стал слишком громким. Потом – слишком быстрым. Потом – слишком свободным. Свобода не радовала. Она пугала отсутствием формы.

Ему некуда было вернуться. Даже если стены стояли, даже если улицы носили прежние названия. Всё, что раньше связывало его с этим местом, осталось по ту сторону. Не в прошлом – в уничтоженном.

Люди говорили с ним так, будто он временно отсутствовал. Как будто был перерыв. Командировка. Долгая болезнь. Они не понимали, что он не отсутствовал – он был изъят.

Он слушал и отмечал: ни одно слово не совпадает с тем, что было. Слова «страх», «голод», «холод» здесь означали другое. Почти ничего. Он больше не мог пользоваться ими так, как раньше. Они обесценились.

Он перестал исправлять.

Перестал объяснять.

Понял: разница слишком велика.

Иногда его спрашивали:

– Как ты там выжил?

Вопрос был неправильный.

Выживание предполагает цель.

Там не было цели – только продолжение дыхания.

Он отвечал коротко. Или не отвечал вовсе. Люди принимали это за такт. За скромность. За нежелание вспоминать. Они не понимали: вспоминать – не нужно. Это не уходит.

Он начал замечать, как тело реагирует раньше мысли. Резкие звуки. Скопления людей. Закрытые двери. Он знал, где выход, ещё до того как входил. Он всегда считал. Не числа – расстояния. Секунды. Возможности.

Это было не прошлое.

Это было настоящее.

Он понял, что мир ждёт от него восстановления. Чтобы он «пришёл в себя». Чтобы стал прежним. Это ожидание было невысказанным, но настойчивым. Оно давило.

Он не мог объяснить, что прежнего больше нет. Не умерло – исчезло. Растворилось в том месте, где человека делали функцией. Где имя было ошибкой.

Освенцим не отпустил его.

Он просто перестал быть видимым.

Иногда он ловил себя на том, что скучает. Не по лагерю – по ясности. Там всё было однозначно. Здесь – слишком много оттенков. Они требовали выбора. Выбор утомлял.

Он понял: жить после – значит постоянно делать вид, что ты живёшь.

Он не искал сочувствия. Сочувствие быстро устаёт. Он не искал понимания. Понимание почти всегда ложное. Он искал только одного – не быть превращённым в историю с концом.

Каждый раз, когда кто-то говорил:

– Главное, что это закончилось,

он чувствовал холод. Не снаружи – внутри. Потому что это не закончилось. Это стало фоном. Как шум, к которому привыкают, но который никогда не исчезает.

Он понял: Освенцим – не событие.

Освенцим – это знание.

Знание о том, как легко человек перестаёт быть человеком.

И как трудно потом снова притворяться, что это не так.

Он шёл по улице и видел вывески, лица, витрины. Всё это существовало. Но между ним и этим миром стояло что-то прозрачное. Не стена. Скорее – иная плотность воздуха.

Он дышал.

Он двигался.

Он был жив.

Но возвращения не было.

И тогда он впервые ясно понял:

эта книга не будет о том, как выйти из Освенцима.

Она будет о том,

что Освенцим выходит вместе с тобой.