Читать книгу Освенцим - Лев Поэтический - Страница 4

Тело

Тело помнит раньше мысли.

Иногда – вместо неё.

Он понял это в самый обычный момент. Кто-то прошёл слишком близко. Плечо задело плечо. Ничего особенного. Но тело отреагировало мгновенно – напряжением, отступлением, готовностью сжаться. Мысль пришла позже. Слишком поздно, чтобы что-то исправить.

Тело не знало, что всё закончилось.

Ему никто этого не сообщил.

Он смотрел на себя и видел признаки жизни: дыхание, движение, усталость. Всё работало. Но работало по старым правилам. Экономно. Сдержанно. С постоянной готовностью к худшему.

Он больше не доверял расслаблению. Расслабление означало уязвимость. Даже сидя, он выбирал положение так, чтобы можно было встать быстро. Даже лёжа, он не позволял себе полной неподвижности. Сон был неглубоким. Не тревожным – настороженным.

Иногда тело болело без причины. Не там, где были удары или холод. В других местах. Он не искал объяснений. Он знал: тело не нуждается в логике. Оно хранит опыт иначе.

Он видел других людей и замечал их тела. То, как они двигались свободно. Как не считали шаги. Как не проверяли пространство взглядом. Это не вызывало зависти. Скорее – недоумение. Как будто они пользовались чем-то, о существовании чего он забыл.

В зеркале он видел человека, которого не узнавал полностью. Не потому что изменился внешне. А потому что исчезла спонтанность. Тело стало инструментом, а не домом.

Он заметил, что избегает прикосновений. Даже нейтральных. Даже добрых. Прикосновение требовало доверия. А доверие больше не было телесным рефлексом.

Иногда кто-то брал его за руку. Сочувственно. Поддерживающе. Он не отдёргивал руку – это выглядело бы грубо. Но внутри всё сжималось. Тело вспоминало другое значение близости. Не человеческое.

Он понял: тело не различает контексты.

Оно помнит факт.

Он пытался вернуть себе ощущение простого существования. Долгие прогулки. Повторяющиеся движения. Ритм. Это помогало ненадолго. Потом возвращалось ощущение чуждости. Как будто тело – это место, где он временно живёт, но не хозяин.

Иногда ему казалось, что тело знает больше, чем он готов признать. Что оно несёт в себе не только его опыт, но и опыт тех, кто был рядом. Кто исчез. Кто не дошёл. Эта мысль не пугала. Она была тяжёлой, но честной.

Он перестал требовать от себя «нормальности». Тело не обязано быть нормальным. Оно обязано быть живым. И даже это давалось с усилием.

Он понял: Освенцим не заканчивается на уровне памяти.

Он продолжается в мышцах.

В дыхании.

В реакции на мир.

И если разум ещё может притворяться,

то тело – никогда.

Он принял это не как приговор, а как факт.

Факты не требуют согласия.

Он жил дальше, не пытаясь вернуть прежнее тело.

Прежнего не существовало.

Было только это.

Выжившее.

Настороженное.

Настоящее.