Читать книгу Освенцим - Лев Поэтический - Страница 6

Счёт

Счёт начинался без чисел.

Он существовал как ощущение.

Он не думал о вине напрямую. Слово было слишком грубым. Оно предполагало действие, выбор, ответственность. Там выбора не было. И всё же что-то внутри требовало ответа.

Он был жив.

Этого оказалось достаточно, чтобы счёт открылся.

Он замечал это в мелочах. Когда ел – ел за двоих. Когда спал – занимал место, которое могло бы быть не его. Когда дышал – дышал слишком свободно. Каждое обычное действие имело тень.

Он не спрашивал себя «почему я».

Этот вопрос был бесполезен.

Он спрашивал иначе: что теперь.

Но и на него не было ответа.

Иногда память подбрасывала лица. Не обязательно тех, кто был близко. Иногда – случайных. Тех, кто просто оказался рядом в последний раз. Он не знал их имён. Но знал факт: они не вышли.

Он не чувствовал, что должен заменить их. Это было бы самонадеянно. Он чувствовал другое: любое его присутствие увеличивает разрыв. Он живёт – они нет. И этот дисбаланс нельзя выровнять.

Люди говорили:

– Ты ни в чём не виноват.

Он соглашался.

И не верил.

Не потому что считал себя виновным.

Потому что счёт не был моральным.

Он был фактическим.

Иногда ему хотелось исчезнуть из поля зрения. Не умереть – исчезнуть. Уменьшить своё присутствие. Говорить тише. Занимать меньше места. Не привлекать внимание. Это казалось формой уважения.

Он ловил себя на том, что отказывается от радости раньше, чем она успевает возникнуть. Радость казалась нарушением равновесия. Как будто он брал лишнее.

Он не наказывал себя сознательно.

Он просто не позволял себе лишнего.

Иногда он думал: если бы можно было что-то отдать. Годы. Силы. Память. Но отдавать было некому. И это делало счёт бесконечным.

Он понял: выживание не закрывает долги.

Оно их создаёт.

Это знание не разрушало. Оно структурировало. Он научился жить с ощущением недостачи. Как живут с хронической болью – не надеясь на исчезновение, только на притупление.

Иногда он видел людей, которые пытались «искупить». Они говорили громко. Делали много. Напоминали. Требовали. Он не осуждал их. Но знал: это не работает.

Счёт не принимает действий.

Он не принимает слов.

Он не принимает жертв.

Он просто есть.

Он понял: единственное, что можно сделать – не притворяться, что его нет. Не закрывать. Не оправдывать. Не превращать в историю с выводом.

Он нёс его молча.

Без героизма.

Без надежды на расчёт.

И в этом молчаливом принятии было что-то устойчивое. Не облегчение – опора. Как тяжесть, к которой привыкают настолько, что без неё становится пусто.

Он был жив.

И это был его счёт.