Читать книгу Освенцим - Лев Поэтический - Страница 3

Язык

Первым ломается язык.

Не тело. Не память.

Язык.

Он понял это, когда попытался говорить. Не рассказывать – просто говорить. О погоде. О дороге. О том, что видел по пути. Слова выходили правильно, но не держались. Они не несли веса. Они были слишком лёгкими.

В лагере язык был лишним. Там существовали команды, крики, цифры. Они не требовали смысла – только реакции. Здесь же слова снова ожидали значения. Это оказалось непереносимым.

Люди говорили много. Они говорили, чтобы заполнить паузы, чтобы убедиться, что жизнь продолжается. Они задавали вопросы, иногда осторожно, иногда неловко, иногда – с жадностью. Вопросы всегда были одинаковыми, даже если формулировались по-разному.

– Ты видел…

– Это правда, что…

– А как вы…

Он слушал и понимал: язык не предназначен для этого. Любое слово сразу упрощало. Любая фраза делала происходившее переносимым – а значит, неверным.

Он отвечал кратко. Иногда – намеренно сухо. Не из жестокости. Из точности. Он чувствовал: если начать подбирать образы, интонации, детали – это станет рассказом. А рассказ всегда предполагает дистанцию. Дистанции он не имел.

Некоторые обижались.

Некоторые смущались.

Некоторые благодарили.

Благодарность была самой тяжёлой. Она делала его чем-то вроде свидетеля, который выполнил обязанность. Он не хотел быть обязанным. Он не выбирал эту роль.

Он заметил, что избегает определённых слов. «Страх», «боль», «смерть». Эти слова здесь означали одно. Там – совсем другое. Совпадение форм было обманом.

Иногда он пытался молчать. Но молчание тоже требовало объяснения. Его воспринимали как травму, как слабость, как процесс, который нужно «пройти». Он понял: даже молчание здесь должно быть оправдано.

Освенцым не нуждался в оправданиях.

Это различие было непреодолимым.

Он начал замечать, как язык вокруг него стремится сгладить. Говорили «трудные времена», «ужасы войны», «страшные события». Эти слова были безопасными. Они позволяли держать дистанцию. Он слышал в них страх – не перед прошлым, а перед знанием.

Он понял: людям не нужна правда.

Им нужна версия, с которой можно жить.

И он перестал пытаться дать больше.

Иногда ночью он говорил сам с собой. Не вслух – внутри. Там язык был другим. Он не строился из предложений. Он состоял из ощущений, пауз, вспышек. Там не нужно было объяснять.

Но утром язык возвращался. И вместе с ним – необходимость выбора. Что можно сказать. Что нельзя. Что будет понято неправильно.

Он понял: после Освенцима язык становится опасным.

Он может исказить.

Он может успокоить.

Он может солгать – даже без намерения.

Поэтому он начал говорить меньше.

Не потому что забыл.

Потому что помнил слишком точно.

И в этом молчании он впервые почувствовал нечто похожее на контроль. Не над прошлым – над тем, как оно не будет превращено в удобную форму.

Он понял: если память выживает,

то язык – нет.

И это была ещё одна утрата.

Тихая.

Незаметная.

Но окончательная.