Читать книгу Килмени из старого сада - Люси Мод Монтгомери - Страница 5

Перед самым закатом Эрик пошел на прогулку. Когда он не направлялся на берег, ему нравились долгие походы по полям и лесам, что сочились сладостью этого времени года. Большинство домов в Линдси выстроились вдоль главной дороги, которая тянулась параллельно берегу или мимо магазинов в Уголке. В глубь лесов или пастбищ от них расходились фермы.

Эрик направился на юго-запад от жилища Уильямсонов туда, где он ещё не был, шел быстро, наслаждаясь волшебством июня, царившим вокруг, на земле, в воздухе и в небе. Он впитывал, любил, наслаждался этим, как и положено всякому, кто здоров и ведет чистый образ жизни.

Он попал в ельник, расчерченный рубиновыми стрелами лучей заходящего солнца. Эрик долго шел через него, по фиолетовой тропе, по мягкому коричневому покрову и, выйдя, оказался перед картиной, поразившей его.

Ни дома, ни жилища, а фруктовый сад, старый, очевидно, давно заброшенный и забытый. Но сады долго умирают, и этот, бывший когда-то прекрасным местом, все еще был не менее прекрасен, наполненный духом мягкой меланхолии, той, что облекает места, которые когда-то были уголками радости, удовольствия, молодой жизни, где бились сердца, горели глаза и эхо ловило веселые голоса. Призраки тех далеких дней, казалось, до сих пор таились в своих убежищах.

Сад был велик и длинен, огороженный старой обветшавшей изгородью из жердей, выбеленных солнцем прошедших лет до серо-серебристого оттенка. Вдоль изгороди через равные промежутки стояли высокие корявые ели, и вечерний ветер, слаще того, что веет над грядками со специями в Ливане, пел в их верхушках древнюю песню, ту, что может перенести душу к началу времен.

На восточной стороне стоял густой ельник, начинающийся с крошечных елочек, едва явившихся из травы и поднимающийся до высоких ветеранов, непрерывно и равномерно, как прочная зеленая стена, столь красиво сложенная, что казалась вставленной в бархатистую поверхность.

Большая часть сада заросла густой травой, но в конце, где остановился Эрик, обнаружился квадрат очищенного места, за которым, очевидно, ухаживали, как за домашним садиком. Старые дорожки были утоптаны, огорожены камнями и крупной галькой. Здесь росли сирени: одна цвела королевским пурпуром, другая – белым. Между ними была устроена клумба со звёздчатыми шипами июньских лилий. Их пронзительный, чарующий аромат разносился по влажному воздуху с каждым легким дуновением ветра. Вдоль изгороди росли розовые кусты, но было ещё не время для цветения роз.

Дальше тянулся сам сад: три длинных ряда деревьев с зелеными аллеями меж ними, каждое дерево – в чудесном розово-белом наряде.

Очарование этого места, как ничто прежде, внезапно захватило Эрика. Он не был склонен к романтическим фантазиям, но сад незаметно овладел им, притянул к себе, изменил. Эрик проник в него через прореху в изгороди, и, сам того не подозревая, отправился навстречу тому, что жизнь приберегла для него.

Он пошел по средней аллее меж длинными, извилистыми ветвями с нежными розовыми цветами. Добравшись до южной границы сада, он опустился на траву в углу ограды, где был куст сирени, росли папоротники, а у корней синели дикие фиалки. Отсюда в четверти мили вдали виднелся дом, серая крыша на фоне темного елового леса. Он казался унылым, мрачным и далеким, с неведомыми обитателями.

На западе перед Эриком открывался широкий вид на далекие, покрытые дымкой поля и туманные синие промежутки. Солнце только что село, и мир зелёных лугов купался в золотистом свете. За долиной, полной теней, пылали холмы заката и огромные небесные шафрановые и розовые озёра, в которых могла утонуть душа. Воздух был напоен благоуханием росы и дикой мяты. В лесу раздавались быстрые, звонкие, чистые свисты малиновок.

«Это настоящий «призрак древнего мира» 6[1] – процитировал Эрик с восторгом оглядываясь вокруг. – Я мог бы уснуть здесь, видя сны и видения. Какое небо! Может ли быть что-либо величественней, чем эта кристально чистая восточная синь, эти хрупкие облака, похожие на тканое кружево? Какой головокружительный, опьяняющий аромат у сирени! Интересно, могут ли запахи опьянить человека? А эти яблони – что это такое?»

Эрик остановился и прислушался. Сквозь медовую неподвижность, смешиваясь с пением ветра в деревьях и малиновок, словно играющих на флейтах, раздавалась мелодия прелестной музыки, столь красивой и чудесной, что Эрик задохнулся от изумления и восторга. Это снится ему? Нет, музыка звучала на самом деле, чья-то рука, вдохновленная духом гармонии, вела мелодию на скрипке. Он никогда не слышал ничего подобного, и ему казалось, что не мог и никто другой – эта удивительная мелодия исходила прямо из души невидимого скрипача, рассказывая о себе почти воздушными, нежными особенными звуками, очищенными от всего земного.

Неуловимая призрачная мелодия, странно подходящая ко времени и месту – в ней был и вздох ветра в лесах, и скрытый шепот трав в росе, и светлые раздумья июньских сиреней, и радость цветения яблонь; вся душа того старого смеха, песен, слез, радости и рыданий, которые когда-то знал сад, и, помимо всего, в ней слышался жалобный, крик, будто нечто, заточенное в темнице, взывало к свободе и слову.

Сначала Эрик слушал заворожённо, безмолвно и неподвижно, застыв в изумлении. Затем его охватило естественное любопытство. Кто в Линдси мог так играть на скрипке? И кто играет здесь, в этом старом, самом пустынном из всех мест в мире саду?

Эрик поднялся и пошел по длинной белой аллее, стараясь идти как можно медленней и тише, чтобы не прервать музыканта. Он оказался на открытой поляне и остановился, вновь изумленный, с мыслью не снится ли ему сон.

Под большой ветвистой белой сиренью стояла старая прогнувшаяся деревянная скамья, на ней сидела девушка, играющая на старой коричневой скрипке. Она смотрела вдаль и не видела Эрика. Несколько мгновений он стоял и смотрел на нее. Эта картина запечатлелась у него в мельчайших деталях, навсегда оставшись в книге его воспоминаний. До последнего дня Эрик Маршалл сможет вспомнить эту сцену, словно видит ее наяву – бархатный сумрак елового леса, бриллиантовая арка небес, дрожащая кипень сирени и девушка на старой скамье, играющая на скрипке.

За свои двадцать четыре года он встречал сотни симпатичных женщин, десятки красивых женщин, наверно, полдюжины действительно прекрасных женщин. А сейчас подумал, без вопросов и сомнений, что никогда не видел и не мог представить столь изысканную красоту, как у этой девушки из старого сада. Ее красота была так совершенна, что он лишился дыхания с первого взгляда на нее.

В каждой черточке ее овального лица, напоминающего камею, отражалась безупречная чистота, присущая ангелам и мадоннам на старинных картинах, чистота, не содержащая ни малейшего намека на приземленность. Она была без шляпки, ее густые черные волосы, разделенные пробором, заплетены в две тяжелые блестящие косы, лежащие на плечах. Глаза такой синевы, какой Эрик никогда не видел прежде – нота моря в штиль, спокойный свет, что следует за закатом, свет звезд, что явились над гаванью Линдси. Они были окаймлены длинными, черными как сажа ресницами и изящно очерченными темными бровями. Тонкая кожа чистого оттенка, как сердцевина белой розы. На ней было платье без воротника с бледно-голубым рисунком, открывающее гладкую, тонкую шею; рукава закатаны выше локтей, а рука, управлявшая смычком, пожалуй, самое прекрасное в ней: идеальной формы, крепкая, белая, с тонкими пальцами и розовыми ногтями. Длинный, свисающий пучок сирени слегка касался её волос, отбрасывая колышущуюся тень на лицо, похожее на цветок.