Читать книгу Ирландское сердце - Мэри Пэт Келли - Страница 8

Глава 5

Оглавление

Париж, 1911–1914

Ноябрь, 1911


Я стояла перед вокзалом Сен-Лазар и мысленно повторяла по-французски название парижского отеля, куда мне нужно было попасть. Стюард парохода «Чикаго» сказал: «L’Hôtel Jeanne d’Arc – “Отель Жанны д’Арк”». Этот француз оказался славным парнем. Он как-то догадался, насколько потерянной я чувствовала себя на этом громадном корабле, переполненном разряженной публикой. Я была подавлена роскошью каюты первого класса, где провела бо́льшую часть плавания. Страдала от морской болезни. Стюард приносил мне немногочисленные блюда, которые я могла есть. А еще я боялась. Что, если Тим Макшейн последовал за мной? Что, если сейчас он на корабле и готовится напасть?

Я понимала, что это бред, чистое безумие, однако если вы хоть раз в жизни были по-настоящему напуганы, то поймете, как в моем сознании самое невозможное становилось вполне реальным. Непонятный шум среди ночи? Это Тим Макшейн притаился под дверью моей каюты и ждет удобного момента, чтобы вломиться. Мое сердце начинало бешено колотиться, в горле мгновенно пересыхало, и…

Как бы там ни было, я оказалась в Париже. «В безопасности, – твердила я себе, – в безопасности». Оставалось лишь найти, где переночевать.

«Pas cher»[13], – сказал мой стюард о том отеле. И это было замечательно. В банке на борту корабля я волшебным образом обменяла свои сорок долларов, оставшихся после покупки одежды в передвижной лавке на Деланси-стрит, на двести франков, которые казались целым состоянием, но стюард объяснил, что этих денег мне хватит в лучшем случае на два месяца. «Пусть я получу эту работу у мадам Симон, пожалуйста, прошу Тебя, Господи, – молилась я, воображая, что сказала бы на моем месте бабушка Онора. – Все, хватит думать о семье и доме. Просто доберись до гостиницы Жанны д’Арк».

– Она была не «Джоан из Арка», а Жанна д’Арк, – говорила нам сестра Мэри Агнес, наша учительница французского. Трудные слова она выговаривала нам по слогам. – Дева, la pucelle, великая французская героиня и настоящая святая, что бы там некоторые про нее ни болтали.

Ее очень расстраивало, что с рождения Жанны прошло уже почти пятьсот лет, а ее так и не канонизировали.

– Это все политики, – ворчала она. – Англичане.

Несмотря на свою горячую любовь ко всему французскому, сестра Мэри Агнес оставалась чикагской ирландкой до мозга костей и была твердо убеждена в коварстве Альбиона.

– Враги Жанны по-прежнему могущественны, – говорила она, и мы каждый месяц писали письмо папе римскому с просьбой ускорить рассмотрение вопроса о канонизации Жанны.

– Церкви понадобилось почти четыреста лет, чтобы вообще начать процесс канонизации, а теперь они еле шевелятся! – возмущалась сестра Мэри Агнес, объясняя нам, что адвокат дьявола опорочил Жанну, подвергнув сомнению ее способность слышать голоса с откровениями и принижая ее достижения. – Это предупреждение, девочки. Мир использует сильных женщин, а потом порывает с ними.

Два года назад Жанну таки причислили к лику блаженных, хотя святой пока и не признали. Но благодаря сестре Мэри Агнес имя это намертво засело в моей голове.

– Жанна д’Арк, – повторяла я все громче и громче, пока женщина, которую я остановила перед вокзалом, не сбросила мою ладонь со своей руки.

– Джоан из Арка, – снова попыталась я, теперь уже на английский манер, но женщина поспешила уйти.

Я достала из кармана клочок бумаги с названием гостиницы и ждала. Навстречу не торопясь шла молодая женщина – это хорошо. Я остановила ее.

– Pardon, – начала я, жалея, что была недостаточно внимательна, когда сестра Мэри Агнес вдалбливала в нас французские склонения.

В голове у меня роилась масса французских слов, но выстраивать их в предложения, делая огромные паузы, казалось мне неудачным путем к пониманию. Поэтому я выпалила девушке готовую фразу, надеясь, что хотя бы пара слов попадет в цель.

– L’hôtel, s’il vous plaît[14], – заявила я и протянула ей записку.

Незнакомка взглянула на нее, улыбнулась и взяла меня за локоть. «Она знает», – решила я. Может, ее деревенская семья останавливается в этой гостинице, навещая ее в городе. Возможно, она в паре шагов отсюда.

– Ici, – сказала девушка, указывая на вереницу машин. – Taxi[15].

– Taxi, – повторила за ней я. Что ж, самым полезным французским словом оказалось «такси».

Я устроилась с багажом на заднем сиденье такси, и мы устремились к Jan Dark Ma-ray, как сказал таксист, добавив к имени Жанны д’Арк название месторасположения отеля.

Стояла вторая половина дня, и хотя в Париже оказалось не так холодно, как в Чикаго в ноябре, но было все же довольно свежо. Я вытянула шею, разглядывая проплывающие мимо величественные здания в пятнах солнечного света. Потрясающе! Я открыла окно. В воздухе повис запах выхлопных газов. Машин здесь было больше, чем в Чикаго. А вот конных экипажей – гораздо меньше, поэтому в городе не пахло, как на скотном дворе.

Мы ехали по извилистым улицам, пока не оказались на площади. Таксист назвал ее Sainte Kat-ereen, и я решила, что, должно быть, это значит «Святая Катерина». Он остановился перед белым зданием с вывеской Jan’s с золотыми буквами на фасаде.

– Прошу тебя, Джоан, помоги мне, – взмолилась я, глядя на изображение Девы в холле.

Она была в доспехах, а в руках держала меч – это обнадеживало. Тим Макшейн, может, и где-то за океаном, но воспоминания о его руках, сдавливающих мое горло, все же тревожили меня. Вот почему так приятно было находиться рядом с вооруженной женщиной, которая словно охраняла меня.

Парень за стойкой кое-как говорил по-английски. Он был молод – самое большее лет двадцать пять, – худой, длинноволосый, с очень густыми бровями.

– Меня зовут Этьен, Стефан.

Этьен предложил одноместный номер pas cher. Пять франков. Если взять его на неделю – тридцать франков. Господи, это ведь шесть долларов! Одноместный номер в Чикаго стоил всего двадцать долларов в месяц!

– Слишком дорого, – сказала я.

Он пожал плечами:

– Можете поискать в других гостиницах. Там еще дороже.

Он выразительно посмотрел на мои сумки. Я тоже.

Такси от вокзала обошлось мне в пять франков. Стоит ли тратить еще деньги, чтобы кататься от отеля к отелю?

– За месяц сто франков, – сказал Стефан.

Цена включала «маленький завтрак» – petit déjeuner. Я понадеялась, что он не слишком petit, поскольку, чтобы получить эту bon prix[16], нужно было заплатить наперед. У меня оставалось девяносто пять франков – девятнадцать долларов.

Комнатка была маленькой и симпатичной. С кровати я могла видеть каждый уголок. Тиму тут негде будет спрятаться. Я коснулась рукой стропил, поддерживающих потолок, и провела ладонью по их шершавой поверхности. Они были грубо обтесаны и немного просели, но приняли на себя бремя веков и выдержали.

Кровать была прочной, чистые и гладкие простыни прятались под большим пушистым одеялом. «Нужно хорошенько выспаться», – подумала я, натягивая его на себя. Но уже через несколько часов проснулась в темноте. Почему корабль не двигается? Наконец я вспомнила. Я здесь. Я приехала. Тиму меня не достать.

Я встала и распахнула окно. Внизу раскинулась площадь Святой Катерины. Тишина. До рассвета было еще далеко.

Край неба из черного постепенно становился серым. Я могла рассмотреть бугорки печных труб над парижскими крышами. Это было так не похоже на прерывистые очертания прямых домов в Чикаго. Казалось, что века здесь сжимаются. Возможно, те восемь лет, которые я провела с Тимом Макшейном, в Париже не были бы столь долгими, как в Чикаго. Господи, вот бы сейчас чашечку кофе – café. Наконец наступил миг, когда я могла об этом заявить. Было семь часов, а Стефан говорил, что как раз в это время начинают подавать завтрак. Уже скоро я стану на одну ночь ближе к самой себе, что бы это ни значило. Кто она, эта женщина, разглядывающая крыши Парижа? Онора Бриджет Келли? Нора? Нони? Мадемуазель?

Когда кофе начали разносить из кухни, я первой спустилась вниз.

– Café au lait? – Стефан теперь выступал в роли официанта.

– Oui, oui[17], – ответила я.

Замечательный вкус, одновременно и горький, и мягкий, – идеальное дополнение к горячему тосту, на который я намазала сладковатое масло и клубничный джем. Если съесть побольше хлеба, этого может хватить на весь день.

В небольшую комнатку для завтраков медленно зашла пожилая пара. Мужчина, высокий и худой, кивнул мне. Дама, невысокая и кругленькая, улыбнулась.

– Бонжур, – сказала я.

И они ответили мне, хотя интонация их «Bonjour, mademoiselle» то взлетала, то падала. В классе сестры Мэри Агнес такое произношение наверняка рассматривалось бы как попытка выделиться, и теперь мне стало ясно, что она говорила на собственном чикагском варианте французского.

«Учитель на пенсии со своей супругой», – решила я.

Стефан принес им кофе, а мне – новую чашку.

– Un croissant?[18] – спросил он и положил мне на тарелку испеченный слоеный рожок. Он был так мягок, что я почти не чувствовала его, кусая. Я вмиг уничтожила круассан, рассыпав крошки себе на блузку.

По дороге с вокзала я заметила, что парижские женщины были одеты в хорошо скроенные жакеты и юбки, все в приглушенных тонах. Наверно, мое красное с желтым клетчатое платье с «матросским воротником», которое я купила на Деланси-стрит, смотрелось на этом фоне немного кричащим. Впрочем, я приехала сюда именно затем, чтобы учиться у парижанок.

После завтрака я показала Стефану адрес портнихи Долли – Рю де Риволи, 374. Он достал карту.

– Мы находимся здесь, – сказал он. – Le Marais означает «болото». Этот quartier, квартал, построен на болотистой почве.

– Как Чикаго, – вставила я.

Он начал рассказывать мне историю этого района. Первыми здесь поселились рыцари ордена тамплиеров, вернувшиеся из похода к Святой земле где-то в двенадцатом веке.

– Крестовые походы, – повторила я. В школе Святого Ксавье нам много рассказывали о крестоносцах.

Стефан продолжал рассказывать о короле, который построил дворец где-то тут, в месте под названием des Vosges – Вогезы. Это было за углом, но я еще много дней не могла его найти. Таков Париж. Он прячет свои сокровища среди тесных улочек, на которых не согласился бы жить ни один житель Чикаго.

Стефан рисовал на карте линии.

– Rue de Rivoli, à droite[19].

Какая чудесная улица, эта Рю де Риволи! Не буду никуда с нее сворачивать. Я могла пройти по ней весь правый берег и перейти по одному из мостов через Сену, оказавшись на левом берегу – la Rive Gauche. Рю де Риволи нигде не извивалась, не путалась и не меняла своего названия – это была очень надежная улица. В то первое утро она провела меня через весь мой quartier мимо мужчин с длинными бородами и в черных шапочках. Стефан сказал, что Le Marais, Марэ, – еврейский квартал, а вывески на иврите на некоторых магазинах напоминали мне нашу Максвелл-стрит.

Я остановилась поглазеть на Hôtel de Ville – это было что-то вроде нашего Сити-Холла. В преддверии Рождества его, должно быть, уже украсили сосновыми ветками и мишурой. А здесь украшений не было. Но можно было представить, каково мэру города располагаться в таком месте! Масштаб этого здания я могла сравнить лишь с павильонами Белого Города на Всемирной выставке. Каменные ниши были уставлены статуями. И это деловой центр города? Как же тогда выглядят их церкви?

Рю де Риволи привела меня к тому, что поначалу показалось массивной стеной, тянущейся на несколько кварталов. Я притормозила у арки, сквозь которую шла боковая улочка, и человек за мной уткнулся мне в спину. Это был мужчина средних лет, одетый несколько мрачновато.

Я с улыбкой попыталась сказать ему по-французски: «Простите, это была моя вина», а потом показала пальцем.

– Qu’est-ce que c’est ça?[20] – спросила я.

Мужчина едва не уронил свернутый зонтик, который нес в руках.

Ответил он мне по-английски:

– Это, мадам, Palais du Louvre, Луврский дворец, самый значительный музей в мире, – заявил он, кончиком зонта словно подчеркивая каждое свое слово.

Я попросила прощения за свое невежество и сказала:

– Мона Лиза.

Но незнакомец уже ушел.

Конечно, сестра Мэри Агнес много рассказывала нам о Лувре, но никогда не говорила, что он протянулся на такое расстояние во все стороны.

Я двинулась по Рю де Риволи дальше и увидела ее – всю золоченую, сияющую на фоне серого неба, дожидавшуюся меня. Это была сама Жанна д’Арк, сидящая верхом на мощной с виду лошади. Ее молодое лицо излучало решительность. Она смотрела прямо на высоко поднятый флаг. Он развевался всегда, независимо от силы ветра. Эта женщина святая даже без титула. Мы с тобой вместе, Жанна. И ты поможешь мне, я знаю.

Рю де Риволи провела меня на площадь Согласия, place de la Concorde. Я смотрела на обелиск, который Наполеон, по словам сестры Мэри Агнес, украл у египтян. Моя парижская жизнь едва не оборвалась, когда я попыталась пересечь улицу с четырехрядным движением. На меня тут же устремились все автомобили, конные коляски и экипажи. Это было сумасшествие. Я стояла, словно парализованная, пока не заметила пожилую женщину, решительно ныряющую в самую гущу машин. Я последовала за ней, бросив несколько «мерси» в ее направлении. А потом еще несколько «спасибо», обращенных к небесам.

У дома 374 по Рю де Риволи не было величественного фасада или большой витрины с последними моделями одежды, какие были у других магазинов, мимо которых я проходила по улице Сен-Оноре, которая, как мне казалось, соответствовала нашей Стейт-стрит. В прорезь под дверным молотком в форме латунной руки, упирающейся в черную лакированную дверь, была вставлена скромная карточка с надписью размашистым почерком: «Madame Simone, Couturier, 1er Etage»[21]. Молоток, который я подняла, а потом отпустила, издал впечатляющий стук.

Дверь мне отворила молодая девушка в черном платье.

– Vite, vite[22], – сказала она и потащила меня по темному коридору, а затем по винтовой лестнице, потому что первый этаж здесь на самом деле был вторым.

Было странно. Большая комната, в которую мы вошли, очень походила на мою студию в «Монтгомери Уорд»: там были стойки с разложенной тканью, манекены, зеркальная стенка и, наконец, в центре на круглом помосте клиентка – полноватая дама лет шестидесяти, у ног которой на коленях стояла женщина с полным ртом булавок. Она и проводила эту примерку. Ее светлые волосы были стянуты в узел. Я предположила, что ей за сорок. На ней было черное платье с высокой собранной талией и юбкой-клинкой. Ни тебе матросских воротников, ни расцветок в красную клетку.

– Madame Simone, – торопливо сказала ей девушка. – Ici. La femme de traducteur[23].

– Bon[24], – ответила мадам Симон, после чего излила на меня поток французских фраз. Все так же с булавками во рту.

– Пожалуйста, – сказала я ей по-английски, а затем попыталась по-французски объяснить ей, что не понимаю, когда она говорит так быстро.

– Слишком vite, – закончила я. – Lentment, медленнее, s’il vous plaît. Пожалуйста.

Она непонимающе взглянула на меня и снова что-то затараторила на французском.

– Прошу вас, мадам, – прервала ее я. – Вот.

Я передала ей письмо от Долли, но прежде, чем она успела открыть конверт, клиентка радостно воскликнула:

– Американка! О, слава богу! Вы сможете объяснить этой женщине, что платье должно быть готово сегодня? Вечером мы идем на ужин в «Максим», и я должна быть в нем.

– Я попробую, – ответила я. – С французским у меня не очень.

– Но вы ведь переводчица? Консьерж в «Ритц» сказал, что пришлет кого-то, кто говорит по-английски и по-французски, – удивилась женщина.

– Ну, по крайней мере, по-английски я говорю очень хорошо, – заверила я.

Мадам Симон уставилась на нас, изо всех сил стараясь что-то понять. Она показалась мне симпатичной.

– Пардон, мадам, – сказала я. – Cette femme. – Я указала на клиентку. – Vouloir le… платье. – Я прикоснулась к впечатляюще пышной юбке, расшитой крошечными хрустальными блестками. – Pour cette nuit. Maintenant. Très nécessaire[25].

Мадам Симон выглядела озадаченной.

– Что еще не так? – нетерпеливо вопрошала клиентка. – Я, например, поняла каждое сказанное вами слово.

– Но вы не говорите по-французски, – возразила я.

Я попыталась снова, изображая, что надеваю платье, потом сажусь за столик и принимаюсь за еду.

– Maintenant, – еще раз произнесла я.

– N’est ce pas un restaurant, mademoiselle[26], – сказала служанка.

– Non, non. La femme va à Maxim’s[27]. – Я прокрутилась на месте, стараясь показать, что довольна своим новым платьем. – Ce soir. Сегодня вечером.

И тут мадам Симон наконец понимающе кивнула. Она выразительно потерла большой и указательный пальцы друг о друга – жест интернациональный, в переводе не нуждающийся.

– Combien?[28] – спросила я.

Она подняла десять пальцев, и так пять раз.

– Вы должны будете заплатить ей дополнительно пятьдесят франков, – сообщила я американке.

Ничего себе! Да клиентка никогда в жизни…

– Отлично, – быстро согласилась та.

– D’accord[29], – перевела я мадам Симон.

И мадам Симон улыбнулась.

Даму звали Мэри Зандер, и ей хотелось посмотреть Париж. Она поинтересовалась, не могу ли я побыть ее гидом, пока мадам Симон будет заканчивать платье.

Мадам вопросительно уставилась на меня:

– Comment? – Она хотела знать, о чем спрашивает эта женщина.

Я попыталась объяснить ей, показывая сначала на Мэри Зандер, а потом на себя.

– Le Louvre, – сказала я. – Le place de la Concorde, Eiffel башня[30].

– Tour Eiffel, – поправила меня мадам Симон. Она поняла. – Жоржетта, – обратилась она к молодой служанке и жестом велела проводить нас. – Va[31], – сказала нам мадам. – Va! Va!

Мэри Зандер переоделась в свое платье из темно-синей саржи с матросским воротником, и мы с ней таки va. Пошли. «Слепой повел слепого», – подумала я про себя. Ну и что же? Мы возвратились на Рю де Риволи.

– Могу показать вам Лувр, – предложила я Мэри Зандер.

– Замечательно, – восхитилась она.

Ей даже не потребовалось заходить внутрь: она была счастлива просто пройтись по парку Тюильри.

– Прекрасный день, – заметила я. – Бабье лето.

Мэри улыбнулась.

– Да. Как думаете, можно ли как-то сказать это по-французски?

Мы шли по Елисейским полям и кивали при виде Триумфальной арки. Я отыскала стоянку такси, и мы отправились в ее отель «Ритц» на Вандомской площади.

– Красиво, не правда ли? – спросила Мэри, когда мы вышли из машины и оглядывали величественные фасады зданий, окружающих площадь.

На ланч – или déjeuner – мы зашли в ресторан отеля «Ритц». Мэри научилась произносить по-французски steak et pommes frites[32] – «единственное блюдо здесь без всех этих соусов». Я взяла то же самое. Очень вкусно.

Зандеры сами из Буффало, рассказала мне женщина. Муж ее если и не «зерновой король», то по меньшей мере крепкий «зерновой принц». Она находила общение с французами суровым испытанием, настоящим наказанием. Ей нужен был не просто гид, а посредник и друг. Но самое главное, ей необходимо было поделиться своим неприкрытым восторгом от Парижа с кем-то, кто не реагировал бы на ее энтузиазм с холодным французским недоумением. Я радовалась, что отвечаю всем этим требованиям.

После еды мы отправились к Эйфелевой башне. Найти ее было легко.

– Какая она замечательная, правда? – спросила я Мэри. – Все эти достопримечательности мы до сих пор видели только на картинках, а сейчас все это реально.

Мэри улыбнулась и кивнула.

Когда мы вернулись, в отеле нас уже ждала та девушка из ателье, Жоржетта, с платьем для Мэри. Я обратила внимание на тисненую надпись на коробке – «Дом моды Чарльза Уорта». На глазах у Жоржетты Мэри дала мне десять франков. Мы с Жоржеттой помахали ей руками, когда та поднималась по мраморной позолоченной лестнице. Носильщик нес следом ее коробку с платьем. Жоржетта взглянула на меня и сказала:

– Madame Simone, demain[33].

И она потерла пальцами. Я догадалась, что должна заплатить мадам ее долю. Но теперь у меня было на два доллара больше и полный желудок. Неплохо для первого дня.

Я крепко проспала всю ночь.

На следующее утро вернулась в студию мадам Симон. Было холодно, шел дождь. Мадам вместо приветствия протянула мне руку. Слов не требовалось. Я положила ей на ладонь франк. Она продолжала смотреть на него, пока я не добавила еще четыре.

Затем она подошла к столу, отодвинула ткани в сторону и села. Из выдвижного ящика мадам достала шкатулку из черной кожи и спрятала деньги туда.

Развернутое письмо Долли лежало перед ней. Я взглянула на него и поняла, что написано оно, слава богу, по-французски. Мадам Симон указала на вешалку с платьями.

– Pour Dolly[34], – сказала она.

Я подошла и рассмотрела первые четыре. Они были очень эффектны. Каждое отделано блестками и перьями. Прекрасный крой. Я подняла подшитый край. Крошечные ровные стежки.

– C’est bon[35], – сказала я.

– Bon? – переспросила мадам. – Bon? Non. Magnifique[36].

– Oui, oui[37], – согласилась я. – Можно и так сказать.

Жоржетта принесла большую коробку, сняла первое платье и начала аккуратно запаковывать его в папиросную бумагу. Готовят к отправке?

– Aujourd’hui, – объяснила девушка.

«Отправят сегодня», – догадалась я.

– Merci, mademoiselle, – сказала мне мадам Симон. – Au revoir[38].

До свидания? Нет! Разве Долли не написала ей, что мне нужна работа? Я указала пальцем на письмо.

– Travaillez pour vous s’il vous plaît?[39] – спросила я.

– Comment? – спросила мадам.

Она меня не понимала. Мучения, которые мне пришлось пережить перед вокзалом, повторялись.

Я вынула свернутые эскизы моих моделей из сумки и разложила их на столе рядом с письмом Долли. Мадам уткнула палец в один из них и подвинула его ко мне.

– Vous, – начала я. – Шьете… – Я изобразила в воздухе воображаемые стежки. – Le платья de moi. В смысле, мои.

– Comment? – переспросила она.

Я повторила свою шараду, но на этот раз за происходящим наблюдала Жоржетта.

– А-а-а, – понимающе протянула она и затарахтела что-то мадам Симон на французском.

– Vous, – сказала мадам Симон и указала пальцем на меня. – Une couturière?[40]

Она залилась хохотом, и служанка присоединилась к ней. Очень смешно. Что это они так веселятся? «Монтгомери Уорд» продали уже массу моих выкроек по своему каталогу. Конечно же, вслух я этого не произнесла. Как мне подобрать столько слов на французском?

Мадам Симон взяла мой эскиз.

– Vous? – Он сделала вид, будто рисует.

– Oui, oui, – подтвердила я и изобразила свою модель в воздухе. Потом другую, и еще одну.

Мадам умолкла, хотя Жоржетта продолжала хихикать.

– Peut-être, – вдруг произнесла мадам.

Это означало «может быть». Мой шанс.

– Peut-être? Moi? – уточнила я. – Travaillez pour vous?[41]

Мадам Симон кивнула.

– Я получила работу, я – модельер? – снова спросила я, но этого мадам уже не поняла.

В курс дела меня ввела служанка, Жоржетта. С пантомимой у нее было очень хорошо.

Выяснилось, что мадам Симон копировала модели мастеров с громкими именами, вроде Чарльза Уорта или Поля Пуаре, а потом шила по ним платья из очень хороших тканей. Жоржетта объяснила мне, что на своих изделиях мадам Симон не экономит. В доказательство она разрешила мне потрогать бархатную юбку одного вечернего платья. Однако в исполнении мадам Симон это стоило вдвое меньше, чем оригинал. Во Франции у мадам было мало покупателей, она специализировалась на туристах. Консьержи лучших отелей намекали своим постояльцам, что есть прекрасная портниха, «pas cher», и ее изделия очень хорошего качества… В общем, мадам хорошо зарабатывала.

Вот только ни один кутюрье не позволял мадам или кому-то из ее персонала посещать показы своих моделей или проникать в святая святых своих домов моды. Поэтому ей приходилось ждать, пока изображение готового платья появится в иллюстрированных журналах вроде Le Bon Temps или Art et Décoration.

В кругу кутюрье я должна буду изображать богатую американку. Консьерж отеля «Ритц» будет устраивать мне встречи. А я, попросив сделать несколько заметок для себя, буду быстро набрасывать эскизы – и вуаля!

Нечестно! То, что мадам Симон смеялась над моими рисунками, и без того было неприятно, теперь же она хотела сделать из меня мошенницу. Ведь копировать чужие работы – это воровство! Но попробуйте сами выдать эту концепцию с запасом французского на уровне средней школы и с помощью моих шарад. Хотя, думаю, мадам Симон все понимала. К моему огромному удивлению, она наконец сказала мне по-английски:

– Я не ворую, я переделываю. А кутюрье дают мне вдохновение.

Что же мне, сказать ей «нет» или «non» и с возмущением уйти? Именно это я и собиралась сделать, но она вдруг сказала, что будет платить мне за каждое платье пять франков – доллар. Что делать? Я схватилась руками за голову и бросилась расхаживать взад и вперед, всячески стараясь показать ей, что напряженно думаю.

– Demain, – произнесла я наконец. – Можно я дам ответ завтра?

Жоржетта проводила меня к выходу. Уже внизу у двери она показала сначала на меня, а потом на себя.

– Aidez Madame, – сказала она. – Et moi et les autres[42].

Видимо, это означало, что она сама и швеи нуждались в работе, которую давала им мадам Симон. Похоже, «вдохновение», о котором упоминала мадам, начинало иссякать, поскольку Жоржетта с чувством схватила меня за руку и произнесла:

– S’il vous plaît.

Я не знала, что делать. Нельзя сказать, что я была очень уж добродетельной – это было бы смешно после того, как восемь лет я тайно бегала на свидания к Тиму Макшейну. Но мне казалось, что я заключила договор с Господом. Если буду вести себя достойно в других аспектах жизни, Он простит мне мои плотские прегрешения. В конце концов, Тим Макшейн едва не убил меня. Если бы существовала такая категория святых, как «мученица, хотя и не девственница», это был бы как раз мой случай. Когда человек оказывается перед лицом смерти, в какой-то степени ему прощаются его грехи. Но стоило ли начинать новую жизнь с воровства? Я уныло побрела к себе в гостиницу по Рю де Риволи, не видя ничего вокруг.

Вечером я спросила у Стефана, где можно поужинать. Через двенадцать часов утренний petit déjeuner подзабылся. Стефан предложил мне ближайший ресторанчик за углом. Он назывался «L’Impasse», потому что был расположен в impasse – тупике. Les femmes, женщинам, туда можно. Кажется, Париж в этом отношении был таким же, как Чикаго. Одинокая женщина могла пообедать далеко не всюду. Я нашла этот ресторан в тупике Гемене.

Стефан рассказывал, что ресторанчик принадлежит семье Коллар. По его словам, самое напряженное время – ланч, когда там обслуживают торговцев с местного рынка и продают фураж для скота, что почему-то делало хозяев менее предубежденными.

Я пришла туда в семь, и ресторан был пуст. Рановато, но…

– Je suis une Americaine[43], – сказала я мадам Коллар, грузной женщине в черной юбке и блузке, которая сидела за столом на высоком табурете прямо за дверью.

Я похлопала себя по животу, и это, видимо, сбило ее с толку, потому что она улыбнулась, произнесла: «Ах-х» и сделала вид, будто качает младенца. Ей, наверное, было лет пятьдесят, но на ее круглом лице не было ни морщинки.

– Вы думаете, я беременна, – сказала я по-английски, а потом сама начала качать воображаемое дитя, приговаривая: – Non, non. Faim, – продолжила я, – голодная.

– Анри! – позвала она. – Mon fils Henri parle anglais[44].

Вроде по-английски.

– Здравствуйте, – сказал появившийся молодой парнишка.

Анри провел меня к столику. Ему было чуть за двадцать, и он был привлекательным худощавым мужчиной. Ни бороды, ни усов.

Даже не пытаясь читать меню, я просто сказала Анри:

– S’il vous plaît.

– Bon, – произнес Анри.

Через несколько секунд он извлек пробку из бутылки вина.

– «Поммар», – объяснил он. – Бургундское.

Анри налил немного вина в мой бокал. Я сделала глоточек. Стояло бабье лето, и вкус у этого напитка было именно таким – вкус бабьего лета. Последние теплые денечки, солнечный свет на оранжевой листве, ярко-синее небо…

– Ох, – вырвалось у меня, и он наполнил мой бокал доверху.

Кто бы мог подумать, что я, оказывается, люблю вино.

– Мерси, – поблагодарила я. – Мерси.

Я бы с радостью просто пила вино и заедала его хрустящим хлебом, но Анри принес суп. Он был густой, как сметана. И очень вкусный. Что это?

– Choufleur, – ответил Анри и попытался подобрать соответствующее английское слово.

В конце концов он принес мне головку цветной капусты. Так суп из нее? Вообще-то, я не любила цветную капусту, но попросила бы добавки, если бы официант не забрал мою тарелку.

– Coq au vin[45], – объявил Анри, ставя передо мной следующее блюдо.

Я предположила, что это курятина, но в Чикаго еще никто и никогда не готовил так курицу. Сверху она была обложена грибами, сбоку – жареная картошка, а соус…

– Trés, trés bon[46], – восторженно сказала я ему.

На десерт были заварные пирожные с начинкой из мороженого, политые горячим шоколадом.

– Профитроли, – пояснил Анри.

Я повторила это слово трижды. Хотелось, чтобы «профитроли» обязательно были в моем словаре.

К нам вышел шеф-повар, месье Коллар. Я бы назвала его «пухлый толстячок». На нем были белая шапочка и белый передник, лицо раскраснелось на жаркой кухне. Он поцеловал мне руку. Боже, вот что значит Париж! Ура.

Анри принес счет. Пять франков – целый доллар. Ничего себе! Самый дорогой обед в «Бергхоффе» стоил всего пятьдесят центов. С другой стороны, в «Бергхоффе» я никогда в жизни не ела ничего подобного.

Когда я собралась уходить, появились и другие посетители. Анри поставил наполовину полную бутылку «Поммар» на полку и сказал:

– Pour vous au revoir.

Вероятно, он оставил его для меня на следующий раз.

В отеле Стефан поинтересовался, понравился ли мне ужин.

– Oui, – ответила я. – Но cher.

– Сколько?

– Пять франков.

– Очень разумная цена для Парижа, – фыркнул он.

Я мысленно проводила вычисления. Учитывая пять франков от Мэри Зандер, моих денег хватит на двадцать таких ужинов. Что же делать? Кушать дважды в неделю? А мне хотелось кушать именно так. Еще coq au vin, еще профитролей и бокал вина из персональной бутылки бургундского, ожидающего меня на полке в углу. Теперь мне стало понятно, почему бабушка Майра так мечтательно говорила о Новом Орлеане – порте, где они высадились с бабушкой Онорой, приплыв из Ирландии.

– Ах, эти бенье[47] в «Кафе дю Монд»! – говаривала она.

Ей хотелось там остаться.

– Я была готова на все, лишь бы не уезжать оттуда, – как-то сказала она, и я догадалась, что это все тесно связано с ее красной шелковой шалью.

Теперь я ее понимала. Потому что сама рассматривала вариант стать воровкой, чтобы иметь возможность платить за профитроли.

Ночью я спала плохо и рано встала. В этот день уезжала Мэри Зандер, и я собиралась перехватить ее до отъезда. Мне хотелось услышать ее мнение насчет подстрекательства мадам Симон и ее жульничества.

Завтрак в отеле «Ритц» отнюдь не petite. Меня позабавило, что богатые получают столько всего бесплатно. Мэри попросила официанта принести мне все, что я пожелаю. Поэтому я заказала une omelette avec jambon. Омлет с чем-то там.

– С ветчиной, – уточнил официант по-английски.

Объясняя свою дилемму, я очень тщательно подбирала слова. В конце концов, Мэри Зандер ведь отправилась в «Максим» в подделке под платье от Чарльза Уорта. Я запиналась, кружа вокруг да около, пока она не остановила меня.

– Мадам Симон предоставляет услуги, – сказала она. – Мой муж никогда не позволил бы мне купить настоящего Уорта. Он говорит, что для него стать богатым не означает потерять мозги. Его девиз – знать цену деньгам, и если люди в Буффало решат, что мое платье – оригинал, что из того? В каком-то смысле я создаю рекламу Уорту, обеспечиваю ему новых покупателей.

– Значит, вы не расскажете своим подругам о мадам Симон?

Мэри Зандер засмеялась.

– Только очень и очень близким подругам. Ох, Нора, вы слишком уж совестливы для женщины, в одиночку пробивающей себе дорогу в Париже.

«А ведь она права», – подумала я. К пяти часам о съеденном утром омлете остались лишь воспоминания. Я была голодна. В «Л’Импассе» решила не идти. Поэтому на один франк купила большой кусок сыра, fromage, – самого дешевого, который был представлен в огромном ассортименте в расположенном на соседней улице Сен-Антуан магазине, который так и назывался – fromagerie. Здесь была куча продовольственных магазинчиков, и каждый выставлял на витринах свой специфический профильный продукт: фрукты, овощи, мясо, рыбу. На углу находилась эффектная кондитерская – сплошные мрамор и стекло, – где стояли коробки, полные всевозможной выпечки, которая сияла кремом и шоколадом. Но все это было очень cher. Покупая багет за пятьдесят сантимов, я смотрела в пол. Довольно дешево. Если бы хлеб стоил слишком дорого, в Париже поднялся бы бунт. Не из-за этого ли начались все проблемы у Марии-Антуанетты? «Нет хлеба? Пусть едят пирожные». Но не по таким же ценам.

Когда я шла через холл, Стефан заметил мой багет и кусок сыра.

– Работы нет? – спросил он.

– Нет, – ответила я и рассказала, чего от меня хочет мадам Симон. – Работа есть. Но я должна шпионить, – призналась я. – А я не хочу воровать модели у великих кутюрье. И присоединяться к мадам Симон в ее подделках.

Он засмеялся.

– Беспокоитесь, что будете что-то красть у правящего класса, который эксплуатирует своих рабочих и продвигает систему фальшивых ценностей, отравляющую tout la Paris[48]?

Иногда он говорил на действительно хорошем английском.

– Вы рассуждаете как большевик, – заметила я. – У нас в Чикаго есть такие.

Стефан прекратил смеяться, ударил кулаком по стойке и заявил:

– Чикаго! Хеймаркет. Позор!

О том инциденте на площади Хеймаркет в моей семье вообще нельзя было упоминать.

Мне тогда было семь лет. Большой отряд полицейских начал разгонять митинг рабочих, и вдруг в них бросили бомбу. Один полицейский погиб, раненный осколком, остальные открыли стрельбу. В итоге пострадало тридцать человек, среди которых были и полицейские, застреленные в неразберихе своими же. Отец Эда, мой дядя Стив, был в числе тех полисменов, тогда как Майк и его друзья из профсоюза кузнецов находились в толпе митингующих.

«Бойня, – всегда говорил об этом дядя Майк. – Мы ведь были всего лишь рабочие, которые пытались добиться достойной оплаты за свой труд. Мирная демонстрация против кровопийц-плутократов».

«Анархисты! Большевики! – в свою очередь распалялся дядя Стив. – Иностранные агитаторы, призывавшие к насилию».

Стефан с гордостью заявил:

– Я не только большевик, но и последователь Владимира Ленина. – А потом он добавил: – Соглашайтесь на эту работу и не глупите. Так у вас будет шанс ударить по паразитам и поддержать рабочих.

На следующее утро я завтракала в одиночестве. Стефан разрешил мне съесть второй круассан, но третьего не дал.

– Что вы решили? – поинтересовался он.

– Я соглашусь на эту работу, – ответила я. Видите ли, мне на самом деле нравится мысль, что я буду находиться в студии мадам Симон среди других женщин, которые занимаются там делом. И кто знает? Возможно, если я помогу ей с ее «вдохновением», она еще раз взглянет на мои эскизы. И тогда я буду постоянно ужинать в «Л’Импассе».

Стефан поцеловал меня в обе щеки.

– Citoyenne[49], – одобрительно сказал он.

«Нони, ты здесь очень далеко от своего Чикаго», – сказала я себе.

Когда я пришла к мадам Симон, она, не задавая никаких вопросов, сказала:

– Vite. Vite.

Жоржетта объяснила, что дома моды скоро закроются на vacances de Noël – рождественские каникулы, насколько я догадалась. Постепенно я осваивала французский. Клиентки мадам хотели получить платья к праздничным торжествам. Жоржетта вручила мне журнал с фотографией женщины в каком-то восточном с виду наряде. Все было очень красиво, а фото выглядело почти как картина. Я указала на нее и задвигала руками, показывая, будто шью: почему мадам Симон не может скопировать это по фотографии?

– Non, – сказала Жоржетта. – Il faut présenter les nouveaux[50].

Мадам показала мне имена пяти женщин, которые хотели сшить платья к Noël. То есть к Рождеству. Сегодня было 5 декабря. Как можно сшить пять платьев от кутюрье за десять дней? Только если жутко спешить.

Меньше чем через час я уже была на пути к Дому моды Поля Пуаре. На мне были один из костюмов мадам Симон глубокого синего цвета и пелерина. В записке от Алена из «Ритц» я была представлена как мадам Смит. Не очень-то замысловатое имя. Зато легко запомнить.

Перед магазином на Вандомской площади в глаза мне бросилась одна фигура – думаю, сам Маршалл Филд хотел бы себе такую. В витрине, переполненной разными товарами, женский манекен, одетый в юбку из золотой парчи и пурпурную бархатную тунику, стоял в окружении других таких же манекенов, выряженных фаворитками султана, призванными развлекать его величество. На нескольких мужских манекенах были длинные мундиры с богатой вышивкой, а в тюрбане одного из них красовалось павлинье перо.

Я вошла внутрь.

– Вот это да! – восторженно произнесла я при виде женщины-служащей, которая подошла ко мне.

Она слегка поморщилась, но скрыла это за механической улыбкой и сказала с английским акцентом:

– Вы, полагаю, американка.

– Да, – подтвердила я. – И очень рада, что вы говорите по-английски.

Мне не хотелось бы упражняться в своих шарадах еще и с ней.

– Очень впечатляющая витрина, – заметила я.

– Это сцена из знаменитого приема мистера Пуаре в восточном стиле под названием «Тысяча и две арабские ночи», который состоялся этим летом, – пояснила она.

– А, понимаю, – кивнула я. – В дополнение к «Тысяче и одной ночи».

Она тоже кивнула и, подведя меня к большой фотографии, указала на нее.

– Здесь сам месье в костюме калифа, – сказала она. – А это лорд Актон. Из него получился очень хороший восточный владыка, вы не находите?

Выглядел он нелепо, но я об этом промолчала.

– Я приехала в Париж, – начала я, – с мужем, который занимается зерном.

Она снова кивнула.

Должна сказать, здесь не было никаких вешалок и стоек, как на цокольном этаже универмага Филда. Нужно было просто сесть, а модели проходили перед тобой парадом. Все женщины были очень красивые. Интересно, сколько им за это платят? Не думаю, что много.

Я сообщила мисс «Правь, Британия, морями», что хотела бы сделать для себя несколько пометок. Я вынула свой блокнот. Боже. Она просто-таки пялилась на меня. Как же мне рисовать в таких условиях? Первый наряд – узкая длинная юбка с перехватом ниже колен из красного атласа и жакет, инкрустированный блестящими камешками.

– Боже, они что, настоящие? – спросила я у нее.

– Это полудрагоценные камни, – ответила она.

– Сколько стоит? – поинтересовалась я.

– Пятьсот франков, – сказала она.

– Сто долларов!

Я еле сдержалась, чтобы не перейти на визг. Столько же стоит «Форд Модель Т».

Она проследила за тем, как я записала у себя в блокноте – $100.

– Может быть, вы хотели бы сделать эскиз этого платья?

Что?

– Ну… да, хотела бы, – ответила я.

– Только у вас, похоже, не слишком острый карандаш, – продолжала она.

Я непонимающе взглянула на свой карандаш.

– С ним все в порядке, – медленно протянула я.

– За небольшую плату я могла бы вам его подточить, – предложила она.

– Вот как, – отозвалась я.

– Десять франков.

– Что? – На этот раз мой голос все-таки сорвался на визг.

– И я позволю вам сделать эскизы пяти платьев.

– Но…

– Хорошо. Десяти платьев. И помните, что модели будут стоять неподвижно.

– А они тоже… будут рассчитывать на вознаграждение? – полюбопытствовала я.

– Конечно, – последовал ответ.

Еще один большевик? Что мне делать?

– Ладно, мисс Ленин.

При этих словах она застыла на месте.

– Думаю, мы можем заключить сделку.

– Меня зовут мисс Джонс, мисс Смит, и мы с вами больше никогда не увидимся.

Я подумала, что будет нелегко объяснить мадам Симон, как мадемуазель Джонс раскусила меня и потребовала взятку. Мне оставалось лишь сделать наброски, а потом отсчитать десять франков. Женщина тут же все поняла.

– C’est la vie[51], – просто сказала она.

Я вспомнила своего брата Марта, который платил по доллару парням, доставляющим ему «Трибьюн» и «Чикаго Америкэн», чтобы иметь стопки газет ровно к семи утра. А что за конверты я раздавала уборщицам в «Уорд»? Тоже своего рода подкуп. «Это на смазку шестеренок», – говорил Майк о дополнительных выплатах поставщикам сантехнического оборудования и о вкладах в фонды избирательных компаний олдерменов.

Возможно, Чикаго и Париж, в конце концов, не такие уж разные.

Наброски получились у меня хорошо. Мадам Симон забрала пять набросков и дала мне двадцать пять франков. Если отнять десять франков, которые я отдала мисс Джонс, то мне удалось заработать пятнадцать франков, или три доллара, и это при том, что у меня оставалось еще пять эскизов на продажу. Я чувствовала себя ужасно деловой. Ожидала, что вечером на меня накатят угрызения совести, но избежала этого, заказав себе boeuf bourguignonne[52] в «Л’Импассе» и допив свою бутылочку «Поммара».

К Рождеству я заработала сто франков, удвоив свой капитал.

Рождественский ужин я провела с мадам Симон и Стефаном в «Л’Импассе», который был открыт только для особых посетителей. В церковь я не пошла. Всенощная месса переполнила бы меня тоской по дому и близким. И вообще, зачем давать злой фее шанс напомнить мне о моем позоре? В январе мадам Симон заявила, что глупо платить еще за месяц в гостинице. Сказала, что у меня должно быть свое место жительства, residence. Все это она произнесла по-французски, однако незнакомые раньше слова уже начинали обрастать для меня смыслом, если она говорила медленно и смотрела прямо на меня.

Мадам Симон нашла для меня огромную комнату с окнами на площадь Вогезов рядом с домом, где когда-то жил Виктор Гюго. «Спальня для девушки», – сказала она. Хозяин умудрился втиснуть в пространство под карнизом крошечную раковину, унитаз и биде, предназначение которого она объяснила мне дополнительно. В углу расположилась кухня.

– Для семьи такое не подойдет, – заявила ему мадам Симон, а потом подчеркнула, что ни один художник тоже не согласится жить так далеко от Левого берега или Монмартра.

Она продолжала напирать, мол, ему еще повезло, что меня это заинтересовало. Одинокая женщина, аккуратная домохозяйка – красота. Через час таких переговоров с мадам Симон бедняга хозяин уже упрашивал меня снять эту квартиру за очень умеренную плату. Семьдесят франков в месяц, четырнадцать долларов. Полагаю, очень даже pas cher. И все же я сомневалась. Здесь я буду одна. Что, если Тим Макшейн…

Послеполуденное солнце пробивалось в комнату сквозь оконный переплет, оставляя на стене светлые квадраты. Мое ателье. И Тим Макшейн очень далеко отсюда.

Я смотрела на Стефана, мадам Симон и хозяина – все были так довольны, что предложили мне такое место. Я набрала побольше воздуха в легкие и сказала «да», то есть:

– Oui, oui, monsieur. Merci. Merci.

Воскресенье мы с мадам Симон и Жоржеттой провели за уборкой в новой квартире. Мадам помогла мне купить кровать, диван и стол – все по дешевке на блошином рынке на окраине города. Я расставила всю мебель вокруг небольшого камина. По словам Жоржетты, на такую большую и продуваемую комнату мне понадобится много угля, а уголь стоит денег. Зато скоро в Париж снова хлынут туристы, и мадам Симон будет предлагать им меня в качестве гида, сказала она. С этими заработками и моей шпионской деятельностью у кутюрье я смогу оплачивать счета и начать что-то откладывать. Мадам настаивала, чтобы я открыла счет в банке. Я выбрала маленький банк – на Рю де Риволи, разумеется. Когда я в очень осторожных формулировках расспрашивала тамошнего менеджера, он уверил, что никто не сможет отследить меня по этому счету. Его потрясла сама мысль о том, что банк мог бы разгласить приватную информацию. В тот миг Тим Макшейн показался мне просто крошечным на фоне монументального Парижа.

Новая жизнь.

Я скучала по Розе и Мейм Маккейб, скучала по своей семье, особенно по Майку и Эду. Хотя радовалась, что нахожусь вдали от обличительного перста Генриетты, указывающего на мои промахи и недостатки. И все же теперь, когда я снимала квартиру и завела счет в банке, мой отрыв от дома представлялся перманентным. Я не просто приехала сюда по работе и временно жила в гостинице. У меня было свое жилье. Абсолютное начало.

Но каждый раз, проходя мимо церкви, я испытывала странное чувство. Видимо, это было чувство вины. А в Париже, куда ни глянь, обязательно увидишь церковный шпиль или даже парочку. В моем районе, ле Марэ, рядом с синагогами тесно соседствовали христианские церкви: Святого Павла, Святого Антония, Нотр-Дам-де-Блан-Манто – церковь Богоматери Белого Облачения, названная в честь монахинь, чей монастырь здесь располагался когда-то. А еще Святого Мартина и Святого Николая, также прежде бывшие частью аббатств, и потом Сен-Дени-дю-Сен-Сакрамент – церковь Святого Дионисия и Святого Причастия, – названная так, чтобы можно было как-то отличать ее от других парижских церквей Святого Дионисия. Всех этих святых я знала всю жизнь. И они с укором смотрели на меня.

Стоило мне увидеть готический фасад, пройти мимо массивной резной деревянной двери или услышать церковные колокола, как болезненное раскаяние ловило меня в свои сети. Я вела себя дурно, и для этого не было других определений. Напропалую занималась прелюбодеянием, одновременно строя из себя добродетельную даму и каждое воскресенье отправляясь на причастие. Лицемерка. «Веди себя правильно, Нони», – таковы были предсмертные слова мамы. А я этого не делала. И даже Париж не мог исцелить меня от угрызений совести и раскаяния. Ну ладно. В церкви я ходить не буду. Буду держаться Жанны д’Арк. Она поймет.

13

Недорогой (фр.).

14

Отель, пожалуйста (фр.).

15

Здесь. Такси (фр.).

16

Хорошая цена (фр.).

17

«Кофе с молоком?» – «Да, да» (фр.).

18

Круассан? (фр.).

19

Улица Риволи, направо (фр.).

20

Что это такое? (фр.).

21

Мадам Симон, кутюрье, 1-й этаж (фр.).

22

Быстро, быстро (фр.).

23

Мадам Симон. Вот. Женщина-переводчица (фр.).

24

Хорошо (фр.).

25

Эта женщина… Хотеть… платье. Для этой ночи. Прямо сейчас. Очень нужно (фр.).

26

Это не ресторан, мадемуазель (фр.).

27

Нет-нет. Эта женщина идет в «Максим» (фр.).

28

Сколько? (фр.).

29

Договорились (фр.).

30

Лувр. Площадь Согласия, Эйфелева башня (фр.).

31

Идите (фр.).

32

Стейк и жареная картошка (фр.).

33

Мадам Симон, завтра (фр.).

34

Для Долли (фр.).

35

Это хорошо (фр.).

36

Хорошо? Хорошо? Нет. Великолепно (фр.).

37

Да, да (фр.).

38

Спасибо, мадемуазель. До свидания (фр.).

39

Работать для вас, пожалуйста? (фр.).

40

Вы. Кутюрье? (фр.).

41

Я? Работать на вас? (фр.).

42

Помогите мадам. И мне, и всем остальным (фр.).

43

Я американка (фр.).

44

Мой сын Анри говорит по-английски (фр.).

45

Курица в вине (фр.).

46

Очень, очень хорошо (фр.).

47

В Луизиане пончик квадратной формы без отверстия в середине, посыпанный сахарной пудрой.

48

Весь Париж (фр.).

49

Гражданка (фр.).

50

Нужно представить что-то новенькое (фр.).

51

Такова жизнь (фр.).

52

Говядина по-бургундски (фр.).

Ирландское сердце

Подняться наверх