Читать книгу Найти и обезвредить - Михаил Анатольевич Гришин - Страница 6

Двое суток контрразведчики и прикомандированные к ним пятеро красноармейцев бесцельно просидели в засаде. По дороге бесконечным потоком двигались полуторки с бойцами, крытые брезентом «катюши», шли маршевые роты молодых, ещё не обстрелянных юнцов, одетых в новое обмундирование. Проходили, гремя траками и ревя мощными моторами, танки КВ-1 под весом которых заметно дрожала земля. Чуть запоздало достигая места засады, тряская дрожь чувствительно отдавалась в плотно прижатой к земле груди. Обгоняя, по обочине стремительно двигались Т-34, густо облепленные автоматчиками на брони, словно виноградными гроздьями. Заволакивая колонны, клубилась, перетекала серая пыль. Сквозь несмолкаемый шум, нестройный топот нескольких десятков тысяч сапог, лязг железа и звуки множества моторов оттуда доносились громкий смех, шутливые возгласы и крики команды.

Глядя в бинокль на весёлые, улыбающиеся смуглые лица красноармейцев, опалённые жарким солнцем, покрытые белёсой невесомой пылью, не отмеченные пока тяготами и ужасами войны, Семакин с непереносимой болью в душе думал о том, что сегодня эти парни живые, полные надежд и отчаянной решимости героически вступить в схватку с врагом, завтра могут легко стать мишенью, пасть под непредвиденными бомбёжками дальнобойной артиллерии и авиации, потому что они с Зимариным и Ерёменко не сумели вовремя обезвредить немецких агентов-парашютистов, которые дали координаты на цель.

Уже под вечер третьих суток от двигавшихся по просёлочной дороге поредевших колонн отделились две фигуры в военной форме и резво побежали к лесу, суматошно размахивая руками. Семакин настороженно покосился в бок, где за дальними кустами бузины лежал старший группы, и увидел, как капитан подал рукой знак, означавший «всем приготовиться». Но это были бойцы из сапёрной роты. Они наспех, то и дело оборачивались назад, словно переживали, что товарищи их бросят здесь на произвол судьбы, на удивление, быстро срубили две молодые берёзки с робко трепетавшими на ветру листьями, для каких-то своих нужд перекинули через плечо белые с чёрными пятнами кривые стволы и вновь вернулись к дороге.

Когда обволакивающая темнота одним небрежным мазком сравняла краски в небе и на земле, разом сделав всё кругом непроглядно мутным, движение на дороге прекратилось. Лишь иногда сгустившиеся сумерки пронзали дрожащие пыльные лучи автомобильных фар. Неуверенно освещая чёрную полоску утрамбованной, покрытой мягким войлоком пыли земли, не спеша проезжала какая-нибудь запоздалая машина, и снова наступала тишина. И тогда становилось слышно, как в лесу, засыпая, всё слабее и слабее ворковала горлинка.

И вдруг в какой-то момент Семакин услышал, как в её затухающее воркованье вклинился посторонний звук. Приподняв голову, лейтенант, находившийся на левом крае, повернул ухо в ту сторону, напряг слух. К нему кто-то шёл, но не от дороги, откуда они ждали, а вдоль лесной кромки. Невидимый человек осторожно делал шаг, потом на какое-то время замирал на месте и вновь с чрезмерной аккуратностью двигался вперёд. Следовало предупредить Зимарина и других, но Семакин поостерегся подавать условный знак птичьим свистом, чтобы в сторожкой ночной тишине не спугнуть незнакомца. А тут ещё неожиданно из-за лохматых тёмных туч выглянула луна, и он тотчас стремительно уткнулся лицом в траву, успев за короткий миг разглядеть островерхие пилотки и торчавшие из-за плеч винтовки. Затаился, не дыша.

Мимо, шёпотом переговариваясь, прошли двое. Как Семакин ни старался, но так и не смог разобрать, о чём они шептались. Агенты, по всему видно, были опытными диверсантами, потому что ступали нога в ногу, что его, собственно, и сбило с толку. От досады за свою оплошность, что ошибочно принял двух человек за одного, он так стиснул зубы, что прикусил нижнюю губу. Облизав кончиком языка выступившую капельку крови, он неслышно поднялся и осторожно двинулся следом за шпионами, стараясь не упустить их серые, смазанные сумерками фигуры из виду.

Семакин шёл крадущимся тихим шагом, замирая всякий раз, как только эти двое останавливались. В скупом неживом свете спрятанной за облаками луны он видел, как они озирались, тревожно прислушивались к естественным лесным звукам. То и дело облизывая пересохшие от волнения губы, в очередной раз прижавшись к шершавому стволу сосны, мигом растворившись в ночи, лейтенант вдруг подумал: «Чего это они так остерегаются, находясь в глуши? От дороги далеко, от деревень тоже. Неужели что-то заподозрили? Да ну, дикость какая-то! Зимарин отсюда находится на расстоянии шагов ста, другие ещё дальше. А шли они с левого края, где вообще наших нет. Что-то здесь не так. – Он сдержанно перевёл прерывистое дыхание. – Ладно, после разберёмся. Как только дойдём до тайника, где у них спрятан передатчик, так сразу я их и возьму. А потом уж знак своим подам».

Несмотря на юный возраст, – а у него только недавно пробился лёгкий белёсый пушок над верхней губой, – Семакин уже не раз делом доказал свои профессиональные качества, имел на личном счету восемь самостоятельных задержаний иностранных агентов разных мастей. Поэтому никаких сомнений у него не было, что он в одиночку справится и с этими диверсантами: на его стороне внезапность, натиск, безрассудная отвага и отчаянная наглость, и, что немаловажно, как дополнительный аргумент – автомат ППШ.

Размышления лейтенанта неожиданно прервал слабый треск сухой ветки под ногой у одного из шпионов. Он порывисто подался назад, плотно прижался спиной к берёзе, сразу же присели на корточки и те двое, испуганно озираясь по сторонам. Сглотнув слюну, Семакин убрал руку с ложа автомата, медленным движением вытер влажную ладонь о галифе. Вот чего он никак не ожидал от опытных диверсантов, так это того, что у них от величайшего напряжения не выдержат нервы: когда по их же вине, по неосторожному движению снова хрустнула ветка, они внезапно вскочили и ломанулись бежать с невероятным шумом по лесу, ломая сучья.

Контрразведчик хоть и был в силу специфики своей профессии подготовлен принять любое развитие событий, тем не менее к такому непредвиденному повороту оказался не готов, потому что не мог поверить в произошедшее. Растерявшись в первые секунды, уже не таясь, он пустился в погоню. Настигнув бегущего перед ним человека, Семакин ловко подсёк ему ноги носком своего сапога. Всплеснув руками, агент с маху грохнулся обезображенным от страха лицом в мокрую от росы траву.

– Лежать! – сурово приказал лейтенант, придавив тяжёлым сапогом распластанное тело к земле; коротко размахнулся и ударил прикладом незнакомца по затылку. – Так-то будет надёжнее, – мимоходом пробормотал он.

Преследовать в темноте, ориентируясь по шуму, было несложно, если убегавший человек от страха потерял рассудок. Но тут всё же был не обычный человек, а подготовленный диверсант, который в любую минуту мог умышленно затаиться в каком-нибудь тёмном удобном месте, а потом по-тихому скрыться. Упускать его ни в коем случае было нельзя. Поэтому когда его серый силуэт вновь появился в холодном голубеющем свете луны среди деревьев, Семакин грозно крикнул:

– Стой, стрелять буду! Стой, кому говорю!

– Шиш тебе… – неожиданно донёсся приглушённый, какой-то сдавленный голос, как будто человек говорил через силу или ему зажимали рот. И тотчас треснул выстрел, короткий, как удар пастушьего кнута. Сухой звук, отразившись в замкнутом пространстве от стволов, быстро заглох. Срезанная пулей ветка сверху упала Семакину на голову, оцарапала щеку.

– Сопротивление бесполезно! – прерывающимся от негодования суровым голосом громко крикнул лейтенант. – Ты окружён! А дружок твой червей уже кормит! Лучше сдавайся!

Семакин никак не ожидал, что его слова произведут на агента столь действенное впечатление. Козлом сиганув в сторону от сосны, за которой прятался, тот с безрассудным отчаянием вприпрыжку побежал к орешниковым зарослям, чтобы затеряться в их чаще. Какие-то мгновения – и он точно бы скрылся, бесследно исчезнув с глаз. И тогда лейтенант принял единственно верное решение: быстро стал на одно колено и, целясь низко над колышущими метёлками травы, очередью выстрелил по ногам. О том, что попал, его оповестил рвущий душу дикий, прямо нечеловеческий, полный мучительной скорби крик, тянувшийся на одной пронзительной ноте:

– А-а-а-а…

Семакин торопливо вынул из кармана фонарик. Не включая, на всякий случай, пригибаясь, петляя на полусогнутых ногах, побежал в ту сторону, крепко сжимая в правой руке автомат. Когда до шевелившегося в траве чёрного сгустка, в котором и человека-то определить было невозможно, осталось шагов пять, лейтенант зажёг фонарь. Вспыхнувший жёлтый свет упруго рассёк темноту, осветил ярким пятном лежавшего на спине диверсанта. Поджимая простреленные ниже колен ноги, он с воем катался по земле.

Семакин стремительно подошёл и в упор посветил человеку в лицо. Мерцая запавшими вглубь глазных впадин красными больными зрачками, на него испуганно смотрел парень лет восемнадцати-девятнадцати, одетый в грязную гимнастёрку и замызганные, рваные галифе. Рядом с ним валялась пилотка, свалявшиеся и сальные русые волосы охвостьями спадали на бледный лоб. Стиснув широкие, покрытые коричневым налётом зубы, он по-волчьи, загнанно скалился от невыносимой боли. Из его страдальчески перекошенного рта шёл зловонный запах падали.

Остановившись взглядом на его окровавленных ногах в зачуханных обмотках стрелкового подразделения и стоптанных ботинках с оторванными подмётками, перевязанными лохматыми верёвками, Семакин, ошалев от его отталкивающего вида, быстро спросил:

– Ты кто?

– Ваня я… Иван Вдовин, рядовой стрелковой… ди-ви-зи-и… – Красноармеец заплакал навзрыд, поминутно вытирая слёзы и сопли, торопливо залепетал, оправдываясь, боялся, что его расстреляют на месте без суда и следствия: – Мы с Митрием пробирались к себе в деревню… в Саратовскую область… У меня там тятя – инвалид… безногий… Трудно матушке управляться-то одной… Там ещё сёстры одна одной меньше… Братик больной с измальства… А ежели я погибну…

Лейтенант и сам уже понял, что этот насмерть перепуганный, поизносившийся одеждой слюнявый парень не имеет никакого отношения к разыскиваемой ими группе.

– Дезертиры, что ль? – спросил с видимым отвращением Семакин.

Рядовой Вдовин быстро-быстро закивал, на его чумазом бледном лице появилось жалкое подобие улыбки. Вдруг из глаз его хлынули слёзы, потекли, оставляя на впалых щеках грязные дорожки, и он снова на одной ноте затянул, подтянув простреленные ноги почти к подбородку:

– Больно-о-о…

– Да уймись ты, – с сердцем прикрикнул лейтенант, чувствуя, как в душе зарождается невольная жалость к этому трусоватому парню. – Значит, другие пускай за вас погибают, а ты со своим дружком в тыл… Жить вам захотелось. Ну вы и фрукты, оказывается… с Митрием. Да только вот с гнильцой, – вынес он суровый вердикт, стараясь силой духа унять саднящую боль в сердце. – Но ничего… военно-полевой суд определит вам меру наказания по закону… Будь уверен.

В лесной глуши сквозь ажурное густое переплетенье ветвей тускло замаячили сразу несколько фонариков, шаря по листве, деревьям, траве. Когда щупающий местность длинный луч случайно попал в лицо, у Семакина перед глазами ярко вспыхнули радужные круги.

– Я здесь! – крикнул он громким, осекавшимся от волнения голосом и, подавая знак, круговыми движениями посветил в ту сторону, навстречу подходившим к нему контрразведчикам. – Тут ещё один дезертир, – уже более спокойно сказал Семакин, когда разглядел в скользящих по сторонам пятнах янтарно-жёлтого света второго красноармейца, этого самого Митрия. Он двигался без особой охоты, как-то боком, со связанными за спиной руками, неловко поводя узкими плечами, всё время грубо подталкиваемый прикомандированными автоматчиками из комендатуры. Как по его ушной раковине и длинной мочки уха текла кровь из разбитого затылка, так она и запеклась тёмной густой коркой.

– Здорово ты его приложил, – подходя, покачал головой Ерёменко. – Насилу очухался.

– Не много бы армия потеряла от таких вояк, – вскользь, с презрительными нотками заметил один из автоматчиков. – Но ничего, если не расстреляют, то штрафбат им обеспечен. А там, глядишь, – неожиданно повеселевшим голосом продолжил словоохотливый боец, – и к правительственной награде будут представлены, как искупившие кровью свою вину перед Родиной.

– Разговорчики! – сухо оборвал его разглагольствования Зимарин, взял Семакина за локоть и отвёл в сторону: – Говори.

Лейтенант, приглушая голос, вкратце рассказал капитану о том, как обнаружил дезертиров, ошибочно приняв их за немецких агентов, о задержании, и поделился возникшими у него сомнениями по поводу того, что уж больно они вели себя осторожно, что сразу ему бросилось в глаза.

– Буквально носом землю рыли. Не могли же они знать, что здесь засада? Может, встретили кого-нибудь или видели?..

Зимарин раздумывал не больше секунды, стремительно шагнул к связанному дезертиру. Тот стоял, понуро свесив голову, всем своим унылым видом напоминал клячу, вконец уставшую от подъёма в гору с непосильным грузом. Наспех надетая на него грубой мужской рукой испачканная в кровь выцветшая солдатская пилотка съехала набок и удерживалась чудом, готовая в любой момент свалиться с головы со слипшимися волосами.

Резко подавшись к нему, со злым прищуром в упор глядя в его потухшие, полуприкрытые глаза, капитан спросил:

– А чего это вы со своим дружком так осторожничали? Как будто боялись нарваться на засаду? Видели кого? – отрывисто, с нажимом спросил он и железной хваткой крепких пальцев за подбородок приподнял его голову. – Отвечай, ну!

Дезертир с трудом сглотнул слюну, словно контуженный, дёрнул два-три раза подбородком. Отводя глаза в сторону, запинаясь, негромко ответил:

– Т-там ваши в кустах прятались… М-мы, как только их заметили, так сразу же с Митрием и решили двигаться ощупочкой, чтобы не нарваться… М-мы и на тех-то чудом не нарвались только из-за того, что у одного в темноте стёкла от очков б-блеснули… Тут мы сразу и сообразили, что там п-прячутся особисты… А кто ещё в оч-чках ходит? – Он впервые взглянул в глаза капитану, губы его мелко-мелко дрожали, зрачки напитались влагой. – Особисты и х-ходят. Мы подумали, что нам к-конец… з-застрелят… В-вот и осторожничали… т-таились…

– Правильно думали, – сказал Зимарин. – За трусость вас следует расстрелять. – И, увидев, как тот испуганно вздрогнул, спросил: – Показать можешь, где они прятались?

Дезертир с готовностью закивал.

– Б-было ещё не так т-темно… П-помню, там рос дуб в ок-кружении двух сосен и б-берёзы…

– Я знаю, где это, – оживился Ерёменко. – Мы мимо днём проходили. Я ещё удивился, увидев такое тесное соседство. Деревья как будто руками переплелись.

– Ведите, – сухо распорядился Зимарин и грубо толкнул дезертировавшего красноармейца перед собой. – А этого, – указал он кивком подбородка на лежавшего на земле его раненого приятеля, который от боли и потери крови, словно припадочный, закатывал глаза под лоб, покрытый испариной, – доставьте в госпиталь.

Недолго пропетляв в тёмном и оттого сейчас незнакомом лесу, контрразведчики наконец вышли к означенному месту. Здесь они обнаружили отпечатки подошв двух пар сапог, примятую траву, сломанные при поспешном бегстве ветки и едва приметную в высокой росистой траве цепочку следов, ведущих в сторону проезжей дороги.

– Спугнули мы их, – с досадой проговорил Зимарин. – Теперь на время затаятся, устроят радиомолчание. Э-эх! – Он сокрушённо взмахнул сжатой в кулак рукой настолько энергично, что стоявший рядом дезертир испуганно шарахнулся в сторону, неловко опрокинулся на бок. – А всё из-за вас, чертей, – сказал капитан, окинув недобрым взглядом Митрия, тщетно пытавшегося подняться без помощи связанных рук.