Читать книгу Письма под штукатуркой - Надежда Федорова - Страница 1

Поезд замедлил ход, словно не решаясь въехать в прошлое. Анастасия Орлова прижалась лбом к прохладному стеклу вагона, пытаясь разглядеть сквозь октябрьскую пелену дождя знакомые очертания. Десять лет. Десять лет она не была в Кожино, но теперь, когда за окном проплывали покосившиеся заборы, покрашенные когда-то в весёленький голубой цвет, а теперь выцветшие до блёклости неба, она поняла – ничего не изменилось. Время здесь текло иначе, как густой, тягучий мёд, застывая в закоулках узких улочек.

Станция представляла собой длинное жёлтое здание с облупившейся штукатуркой, похожее на усталого пса, свернувшегося у путей. Настя взяла свой чемодан – единственный, нелепо минималистичный для этого места, где привыкли перевозить вещи мешками и коробками, – и вышла на перрон. Влажный воздух пах мокрой листвой, дымом от печей и чем-то неуловимо родным – детством, может быть. Или просто забвением.

– Настька! Господи, да это же ты!

Голос прозвучал радостно и громко, нарушая сонную тишину платформы. Настя обернулась и увидела Марину. Подруга детства почти не изменилась: те же живые карие глаза, собранные в небрежный пучок тёмные волосы, из-под которого выбивались непослушные пряди, и широкая, искренняя улыбка. Только вокруг глаз легла сеточка мелких морщинок – не от возраста, Настя знала, а от привычки смеяться часто и заразительно. Марина была завернута в огромный вязаный кардиган цвета спелой вишни и размахивала рукой, будто Настя могла её не заметить.

– Мар, привет, – Настя попыталась ответить улыбкой, но губы будто одеревенели от долгой дороги и внутреннего напряжения.

Марина, не церемонясь, крепко обняла её, и Настя на мгновение утонула в знакомых запахах – кофе, ванили и чего-то древесного, уютного.

– Отпускай, задушишь, – хрипло рассмеялась Настя, но руки её невольно сжали тонкие плечи подруги.

– Ни за что! Десять лет, Насть! Десять! Я думала, ты окончательно стала московской штучкой и забыла дорогу, – отстранившись, Марина внимательно, почти профессионально оглядела её с ног до головы. – Выглядишь… серьёзно. И красиво, конечно. Но как-то… застеклённо.

«Застеклённо». Точное слово. Настя чувствовала себя именно так – будто её поместили под толстое стекло, через которое всё видно, но ни достучаться, ни почувствовать тепло уже невозможно. Её тёмно-серое пальто строгого кроя, аккуратный кашемировый шарф, лаконичные сапоги – всё кричало о другой жизни, о том московском ритме, где она научилась быть безупречной и неудобоваримой.

– Ну, я же не на курорт, – сказала Настя, подхватывая чемодан. – Работа.

– Ах, да, твой великий проект! – глаза Марины заблестели. – Дом Рощина! Весь город только об этом и говорит. Реставрация, культурный центр… Это же грандиозно для нашего захолустья! Пойдём, я тебя довезу. Машина там, на стоянке.

Они пошли по щербатому асфальту к старой, но ухоженной «Ладе». Дождь стих, превратившись в морось, застилавшую мир серой дымкой. Марина без умолку болтала, пересказывая городские новости, а Настя лишь кивала, глядя в окно. Вот улица Советская, где она бегала в школу. Вот сквер с покосившимся памятником Ленину, где они с Марой в четырнадцать лет выкурили первую сигарету. Вот аптека, в витрине которой до сих пор красовалась гипсовая голова, демонстрирующая строение уха. Застой. Или покой. Смотря с какой стороны посмотреть.

– …а Лидия Ивановна, наш мэр, просто в восторге от того, что нашлась столичная специалистка. Хотя, – Марина бросила на неё хитрый взгляд, – поговаривают, что ты не сама вызвалась. Что там, в Москве, что-то случилось?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Настя отлично слышала шепоток за своей спиной в офисе: «провал проекта», «не сошлась характерами с заказчиком», «слишком принципиальна». И куда более болезненный, личный провал, о котором не знал никто, даже Марина. Пётр Ковалёв. Его имя до сих пор отдавалось тихим звоном в висках, напоминанием о собственной наивности.

– Случилось то, что я устала реставрировать похабные новоделы под старину для нуворишей, – ответила Настя сухо, глядя на проплывающие за окном покосившиеся деревянные домики с резными наличниками. – А тут – настоящая работа. Подлинная история.

– Ну, истории тут хватает, – загадочно заметила Марина, сворачивая на мощеную булыжником улицу, которая вела к центру. – И не вся она на поверхности. Как штукатурка, знаешь ли. Снимешь один слой – а под ним другой. И не факт, что красивый.

Настя не ответила. Они подъехали к небольшому двухэтажному дому из темно-красного кирпича с вывеской «Под черёмухой». Из распахнутой двери пахло свежей выпечкой и зерновым кофе.

– Вот и мое царство, – с гордостью сказала Марина, выключая двигатель. – Жить будешь у меня, на втором этаже. Отдельная комнатушка, вид на сад. Устроит архитектора с большими запросами?

– Устроит, – Настя почувствовала, как впервые за долгие месяцы уголки её губ дрогнули в настоящей, невымученной улыбке. – Спасибо, Мар.

Комната оказалась маленькой, но удивительно светлой, с низким потолком и окном во фруктовый сад, где голые ветви яблонь и вишен застыли в ожидании зимы. Вещи Настя распаковывала нехотя, будто боялась пустить здесь корни. Положила на комод единственную личную вещь – старую фотографию в деревянной рамке, где она, лет девяти, сидит на плечах у отца на фоне ещё не разрушенной усадьбы Рощиных. Отец улыбался во весь рот. Тогда он ещё верил, что всё можно сохранить.

Спустившись вниз, в кофейню, она застала Марину за стойкой, где та с азартом взбивала молоко для капучино.

– Садись, сейчас будет фирменный «Возвращенческий» – с сиропом из тёрна и взбитыми сливками, – скомандовала Марина. – Рассказывай. Но по-честному.

Кофейня была пуста в этот предвечерний час. Только в углу дремал старик с газетой на коленях. Настя села за столик у окна, за которым начинал сгущаться сиреневый осенний сумрак.

– Что рассказывать, Мар? Всё как у всех. Работала день и ночь, строила карьеру. Думала, это важно.

– А оказалось?

– Оказалось, что можно идеально знать ГОСТы и СНИПы, выигрывать тендеры и делать безупречные проекты, но в один момент всё это становится бессмысленным, – Настя крутила в пальцах ложку, глядя, как та ловит отсвет медного абажура. – Когда понимаешь, что твою работу купили не для того, чтобы её воплотить, а для того, чтобы положить в стол и получить откат. Или чтобы изуродовать её «креативными» правками какого-нибудь олигарха-недоучки. Я устала быть высокооплачиваемым декоратором.

– И сбежала сюда, спасать нас от духовной нищеты, – усмехнулась Марина, ставя перед ней высокую кружку с ароматным паром.

– Не смейся. Для меня этот проект – последний шанс. Не на карьеру, – Настя сделала глоток, и терпкий, с горчинкой вкус напитка разлился теплом. – А на то, чтобы снова почувствовать, зачем я вообще этим занимаюсь. Чтобы что-то сохранить, а не имитировать.

Марина села напротив, и её лицо стало серьезным.

– Понимаешь, Насть, тут не всё так просто. Дом Рощина… он давно стоит. Полуразрушенный. Местные его и домом-призраком зовут. И не только из-за вида. Там история тёмная.

– В каком смысле?

– В прямом. После революции там чекисты располагались. Потом – детский дом, который сгорел при странных обстоятельствах в пятидесятых. Потом – склад, потом вообще ничего. Говорят, места там нехорошие. И последний частный владелец, ещё в девяностых, сбежал отсюда, сломя голову, что-то бормоча про «письма в стенах».

Настя почувствовала легкий холодок под лопатками, но тут же отогнала суеверия.

– Мифы и легенды. Старые дома всегда обрастают ими. Это даже хорошо – добавляет атмосферы будущему центру.

– Может быть, – Марина не стала спорить. – Но есть и более земные проблемы. Контракт на каменные работы и сложную реставрацию фасада выиграла местная мастерская. «Камень времени». Хозяин – Илья Савельев.

– И что в нем особенного?

– Савельевы – старинная семья в Кожино. Каменщики, резчики. Дед Ильин ещё эти самые наличники на доме Рощина резал, поговаривают. Но отец Ильи, Олег… с ним была какая-то тёмная история. Что-то связанное с растратами, кажется. Старик сейчас почти отшельником живёт, мрачный как туча. А Илья… Он сам – характер. Бывший военный, вернулся несколько лет назад, мастерскую открыл. Делает всё блестяще, руки золотые, но нрав… Говорят, упрямый как осёл и принципиальный до безобразия. Слово «компромисс» для него ругательное.

– Прекрасно, – Настя вздохнула. – Значит, будет с кем поспорить о методиках.

– А ещё есть инвестор, – продолжила Марина, понизив голос. – Не местный. Московский. Петр Ковалёв.

Имя ударило по воздуху, как хлопок двери на сквозняке. Настя замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– Кто? – спросила она слишком тихо.

– Петр Ковалёв. Застройщик, инвестор. Именно он выкупил права на дом и выбил финансирование на реставрацию под культурный центр. Очень… представительный мужчина. Был тут на встрече с мэром пару недель назад. Все бабушки на районе до сих пор вспоминают его костюм.

У Насти зазвенело в ушах. Совпадение? Невозможно. Тот самый Пётр. Человек, который когда-то сказал ей, что «талант должен быть практичным», и который предпочёл её проект – их общий проект! – сделке с сомнительным чиновником. Человек, с которым у неё была короткая, ослепительная и в итоге унизительная история. Что ему нужно здесь, в этой глуши? Месть? Или просто выгодное вложение, и её имя всплыло случайно?

– Ты его знаешь? – пристально глядя на неё, спросила Марина.

– Мы… пересекались по работе в Москве, – с трудом выдавила Настя, надеясь, что голос не выдаст внутренней бури.

– Маленький мир, – философски заметила Марина, но во взгляде её читалось понимание, что за этой фразой кроется нечто большее. – Ну что ж, завтра тебе предстоит встреча и с принципиальным каменщиком, и, возможно, со старым знакомым. А сегодня – отдых.

Но отдыха не получилось. Позже, оставшись одна в комнате, Настя стояла у окна и смотрела на тёмный сад. В голове крутились обрывки мыслей: провал в Москве, холодные глаза Петра, тёмная история дома, мрачный каменщик с тяжёлым наследием. Она приехала за спасением, а оказалась в паутине, сотканной из прошлого – и своего, и этого города.

Она подошла к чемодану и нащупала в боковом кармане маленький, потёртый блокнот. Её личный «дневник архитектора». На первой странице было написано: «Сохранить значит понять. Понять – значит почувствовать». Она открыла его на чистой странице и, взяв ручку, вывела дату. А потом, почти не думая, нарисовала контур дома с характерным фронтоном и эркером – Дома Рощина, каким она помнила его с детства. И каким видела на свежих, печальных фотографиях в техническом отчёте: с выщербленными стенами, заколоченными окнами и призрачной пустотой в глазницах проёмов.

За окном ветер усилился, зашелестел голыми ветвями, словно торопясь рассказать какую-то старую, забытую историю. Настя вздрогнула, почувствовав внезапный, иррациональный холод. Ей показалось, а может, и не показалось, что в глубине сада, за кружевом ветвей, на мгновение мелькнул слабый, жёлтый огонёк – будто в окне дальнего флигеля. Но, приглядевшись, она увидела только густую, непроглядную тьму.

Она закрыла блокнот. Завтра. Завтра она впервые за десять лет ступит на порог этого дома. Не как турист, не как ностальгирующая горожанка, а как тот, кто должен вдохнуть в него жизнь. Или разгадать его тайны. Или стать его следующей жертвой. Эта мысль, тревожная и неотвязная, засела где-то глубоко внутри, когда она ложилась в чужую, пока ещё неудобную кровать.

А за стенами дома, в сыром октябрьском мраке, старый город спал, храня под слоями времени и штукатурки свои письма. Ожидая того, кто начнёт их читать.