Читать книгу Письма под штукатуркой - Надежда Федорова - Страница 5

Рассвет размыл небо над Кожином до акварельных разводов – грязно-розовый, сизый, перламутровый. Настя не спала. Слово «письмо» стучало в висках навязчивым метрономом всю ночь. Орлову. Её фамилия. Капкан истории, о котором предупреждала Марина, захлопнулся.

Она пришла на объект раньше назначенного времени. Дом Рощина в предрассветных сумерках казался особенно огромным и безмолвным, будто затаившим дыхание. Внутри пахло пылью, сырой штукатуркой и холодным пеплом из давно остывших печей. Электричества ещё не было, и Настя включила мощный фонарь, луч которого выхватывал из мрака облупленные стены, груды мусора и следы недавней работы – аккуратные срезы штукатурки, разметку на кирпичах.

Илья уже был там. Он стоял у дальней стены в большом зале первого этажа, который когда-то, судя по остаткам лепнины на потолке, был парадной гостиной. Теперь это был склеп воспоминаний. Рядом с ним на козлах лежали инструменты, а на полу была расстелена полиэтиленовая плёнка.

– Вы рано, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос в пустом помещении прозвучал глухо, как подземный толчок.

– Не могла спать, – призналась Настя, подходя ближе. – Где?

Он кивнул на участок стены. На высоте примерно полутора метров от пола был аккуратно, квадратом, снят слой штукатурки и частично разобрана кирпичная кладка. В образовавшейся нише, в полости, явно сделанной специально, лежал предмет, обёрнутый в промасленную, почерневшую от времени холстину.

– Вчера, когда зачищали этот участок для проверки состояния перевязки, кирпич поддался легче, чем должен был, – тихо объяснил Илья. – Это была закладка. Не строительная, а… тайник. Я остановил работы. Никто больше не видел.

Он посмотрел на неё. В его глазах не было триумфа, только сосредоточенная серьёзность.

– Хотите сами?

Настя кивнула, сглотнув комок в горле. Она надела тонкие рабочие перчатки, которые дал Илья, и осторожно протянула руку к нише. Воздух вокруг будто сгустился. Холстина была хрупкой, рассыпалась от прикосновения, обнажив небольшой, плоский металлический ящичек – жестяную коробку из-под леденцов или чая, с едва различимым цветным рисунком. Крышка была замята, но не заржавела намертво.

Сердце билось так громко, что заглушало все остальные звуки. Настя взяла коробку. Она была удивительно лёгкой. Она вынула её из ниши и поставила на плёнку. Илья направил луч своего фонаря.

– Открывайте, – сказал он, и в его голосе прозвучало не терпение, а что-то вроде… предчувствия.

Настя подцепила ногтем крышку. Она поддалась с тихим, жалобным скрипом. Внутри, на бархатной, выцветшей до грязно-коричневого цвета подложке, лежал сложенный в несколько раз лист бумаги. Бумага была плотной, пожелтевшей, с надорванным краем. И конверт. Простой, без марки, с написанными чернилами словами. Настя взяла конверт дрожащими пальцами.

«Анне Васильевне Орловой. Лично. В руки».

Почерк был старомодным, каллиграфическим, но торопливым – некоторые буквы срывались в неразборчивые росчерки. На обратной стороне конверта – печать. Не официальная, а самодельная, вырезанная, вероятно, из резины: буквы «С» и «О», переплетённые в виньетку.

– Сергей Орлов, – прошептала Настя. Фамильный вензель. Она видела его в старых семейных бумагах, которые отец безуспешно пытался систематизировать.

– Открывайте письмо, – мягко, но настойчиво сказал Илья.

Она вынула из конверта листок. Развернула его. Чернила были выцветшими, бурыми, как запёкшаяся кровь. Текст был написан тем же торопливым, но чётким почерком.

«17 октября 1947 года.

Дорогая Анна, моя единственная,

Пишу тебе, не зная, дойдёт ли это письмо. Надеюсь только на старого друга, который обещал его передать, если со мной что-то случится. Ситуация стала невыносимой. Меня вызывали уже трижды. Не по делу о “растрате хозяйского добра” – это ширма. Ищут “Собрание”. Тот самый архив, о котором ты знаешь. Они уверены, что он у меня. Или что я знаю, где он.

Я не могу его отдать, Аннушка. Это не просто бумаги. Это душа нашего рода, душа этого дома, да что там – душа всей нашей затоптанной, изгаженной, но живой истории. Если это попадёт в их руки, всё будет перечёркнуто, извращено, сожжено в топке их идеологии. Не могу.

Поэтому я принял решение. Я ухожу. Не в прямом смысле – меня никуда не выпустят. Но я ухожу в тень. Буду делать вид, что сломлен, что болен. Возможно, меня заберут. Но “Собрание” должно уцелеть. Я спрятал его там, где и договаривались. Там, где сердце дома. Под защитой камня и верных рук. Ключ от тайника – у нашего общего друга. Он знает, что делать. Если я исчезну, он передаст его тебе. Только тебе.

Прости меня за всё. За нашу несостоявшуюся жизнь. За страх, который мешал мне быть рядом, когда ты больше всего нуждалась. За этот дом, который стал не пристанью, а ловушкой. Я любил тебя. Люблю. Это единственное, что они у меня не отнимут.

Если будет совсем невмоготу, ищи подсказки в том, что осталось от нас. В наших именах, в датах, в стенах этого дома. Он помнит всё.

Храни тебя Бог. Твой С.О.»

Тишина. Гулкая, абсолютная. Настя стояла, вцепившись в хрупкий листок, не видя букв. Перед глазами плыли круги. Анна Васильевна Орлова. Её прабабушка? Двоюродная пра…? Она ничего не знала о ней. Отец никогда не упоминал это имя. «Собрание». Архив. Что это? И «общий друг»… Каменщик Савельев? Дед Ильи?

Она подняла глаза на Илью. Он смотрел не на письмо, а на её лицо, читая по нему смятение и шок.

– Что… что там? – спросил он наконец.

Она молча протянула ему письмо. Он взял его осторожно, почти с благоговением, и, отвернувшись к свету фонаря, начал читать. Настя наблюдала, как его лицо, обычно непроницаемое, менялось. Брови сдвинулись, губы плотно сжались. Когда он дошёл до слов «под защитой камня и верных рук» и «наш общий друг», он замер. Потом медленно опустил руку с письмом.

– Сергей Орлов, – произнёс он. – И Анна. И… наш общий друг.

– Ваш дед? – выдохнула Настя.

– Должен быть. Игнат Савельев. Он умер в 1953 году. Молча. Ничего никогда не рассказывал. Отец говорил, что с ним после войны что-то случилось, он стал другим. Замкнутым. – Илья посмотрел на нишу в стене. – Он спрятал это письмо. И, возможно, не только его.

– «Собрание», – повторила Настя. – Что это могло быть? Документы? Дневники? Семейные ценности?

– Что-то, за что в 1947 году могли серьёзно преследовать, – мрачно констатировал Илья. – Не просто за кулацкое прошлое. Что-то более опасное. Может, переписка? Свидетельства? Архив, компрометирующий кого-то влиятельного уже в новой системе.

Он сложил письмо обратно в конверт с неожиданной нежностью.

– Его не сломили. Он ушёл, сохранив главное. – В голосе Ильи звучало уважение, граничащее с восхищением. – И мой дед помог. И тоже молчал. До конца.

Настя почувствовала прилив странного, горького чувства – гордости за этого незнакомого предка и одновременно страха. Эта история была не просто старой семейной тайной. Она была опасной. И она, Настя, теперь держала в руках её первую нить.

– Что нам делать? – спросила она, и её голос прозвучал потерянно.

– Сначала – сохранить, – решительно сказал Илья. – Это исторический артефакт. Его нужно сфотографировать, описать, по возможности, отреставрировать. И… никому не говорить. Особенно Ковалёву.

– Почему особенно ему?

– Потому что он что-то ищет, – твёрдо сказал Илья. – Он не случайно вцепился в этот проект. Он что-то знает. Или догадывается. И этот архив, это «Собрание»… Возможно, это то, что ему нужно. Или ключ к чему-то, что ему нужно.

Он упаковал коробочку с письмом в чистый полиэтиленовый пакет.

– Я отнесу это в мастерскую, в сейф. Сделаем копии. А вы… попробуйте что-нибудь узнать об Анне Орловой. В вашей семье должны быть хоть какие-то следы.

Настя кивнула. В голове крутились обрывки детских воспоминаний: разговоры отца с тёткой, которую она видела раз или два, старый сундук на чердаке их собственного дома, который она боялась открывать… Дом, проданный после смерти отца. Что стало с теми вещами?

– Я попробую, – сказала она. – Но, Илья… «Там, где сердце дома». И «под защитой камня». Вы как каменщик… у вас есть догадки?

Он задумался, окидывая взглядом зал.

– Сердце дома… Это может быть буквально – печь, камин. Или образно – центр здания, может быть, та самая угловая комната на втором этаже, о которой ходят слухи. Или… подвал. Но подвал мы ещё не начинали расчищать. «Под защитой камня»… – Он вздохнул. – Это может быть что угодно: каменный фундамент, цоколь, каминный портал, даже каменная лестница. Всё, что сделано из камня и имеет полость.

– Это как искать иголку в стоге сена, – с отчаянием прошептала Настя.

– Не совсем. У нас есть подсказка. – Он указал на письмо в пакете. – «Ищи подсказки в том, что осталось от нас. В наших именах, в датах, в стенах этого дома. Он помнит всё». Это не просто красивые слова. Это указание. Архитектор, – он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул огонёк азарта, – ваш ход. Имена, даты, стены. Начнём с архитектурного плана. Есть ли там что-то необычное? Символы, маркировки?

Мысль была гениальной в своей простоте. Настя почувствовала, как к ней возвращается профессионализм, вытесняя панику.

– План! Да, конечно. У меня есть отсканированные копии старых чертежей из областного архива. Они неполные, но… Давайте в кофейню. У меня там ноутбук.

Они вышли из холодного, мрачного дома в хмурое утро. Мир за стенами казался нереальным, затянутым грязноватой плёнкой. По дороге они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Настя несла в себе жужжащий улей вопросов. Кто была Анна? Что за трагедия их разлучила? Куда делся Сергей? И главное – где этот проклятый архив?

В кофейне было пусто. Марина, увидев их мрачные лица и спешку, лишь подняла брови, но не стала расспрашивать, лишь кивнула на свободный столик и продолжила замешивать тесто.

Настя достала ноутбук, запустила его. Илья сел рядом, слишком близко, от него пахло камнем, холодом и чем-то металлическим – честным трудом. Она открыла папку с архивными сканами. Чертежи дома были сделаны тушью на кальке, местами расплывшейся, местами порванной. Планы этажей, фасады, разрезы.

– Смотрите, – Настя увеличила изображение плана первого этажа. – Вот парадный зал, где мы были. Вот прихожая, кабинет, зимний сад… Ничего необычного. – Она переключилась на второй этаж. – Спальни, гардеробные, вот эта угловая комната… помечена как «кабинет №2» или «будуар». Никаких тайных комнат, сейфов на плане нет.

– А подвал? – спросил Илья.

– Подвал только схематично. Там котельная, кладовые для угля, винный погреб. Всё стандартно.

Она перебирала чертежи, чувствуя нарастающее разочарование. Может, это всё вымысел? Красивая легенда?

– Подождите, – Илья положил палец на экран. – Что это?

Он указывал на небольшой участок плана первого этажа, рядом с большой печью, разделявшей гостиную и столовую. Там был начерчен небольшой квадратик, обведённый не сплошной, а пунктирной линией. И рядом, мелким, едва читаемым почерком, было написано: «ниша? закл?».

– Ниша. Закладка, – перевела Настя. – Строительная ниша? Или… тайник? Но она помечена вопросительным знаком. Как будто сам архитектор не был уверен.

– Координаты? – спросил Илья.

Настя сверилась с масштабом, быстро сделала расчёты на бумаге.

– Это в южной стене. Рядом с печью, но не в ней. На высоте… примерно семь кирпичей от пола.

– Там, где сердце дома, – тихо сказал Илья. – Печь – это сердце. И «под защитой камня». Стена – это камень и кирпич.

Они переглянулись. В глазах у обоих горел одинаковый огонь – охотничий, исследовательский.

– Нужно проверить, – сказала Настя.

– Сейчас, – согласился Илья. – Но осторожно. Если там что-то есть… и если это увидит кто-то ещё…

Они вернулись в дом, теперь уже с конкретной целью. Настя взяла с собой лазерный дальномер и планшет. В гостиной они подошли к массивной, полуразрушенной печи. Стена рядом с ней была покрыта толстым слоем старой краски и обоев.

– Здесь, – Настя сделала отметку на стене мелом, согласно расчётам. – Примерно здесь должна быть эта ниша, если она существует.

Илья взял в руки небольшое зубило и киянку. Он не стал долбить что попало. Сначала он простукал стену, прислушиваясь к звуку. Глухой, ровный стук. Никаких пустот. Его лицо выразило разочарование.

– Сплошная кладка. Может, план ошибочный? Или нишу заложили позже?

– Попробуем чуть левее, – не сдавалась Настя. – План мог быть неточным.

Они проверили ещё несколько участков. Ничего. Стена была монолитной. Час напряжённой работы не дал результатов. У Насти начала болеть спина от неудобной позы, а разочарование превращалось в тяжёлую глыбу в груди. Может, это дикая goose chase? Погоня за призраком?

Илья отложил инструмент, вытер пот со лба.

– Не выходит. Либо её нет, либо… мы ищем не там. «В наших именах, в датах», – процитировал он. – Что это может значить?

Настя прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Имена. Даты. Сергей. Анна. 1947 год. 17 октября… День написания письма. А что, если…

– Илья, а есть ли в кладке дома закладные камни с датами? Или именами мастеров? Такое иногда делали.

– Бывает, – кивнул он. – Обычно на фасаде, на цоколе. Но внутри… реже. Нужно смотреть.

Они снова вышли, теперь уже обойдя дом снаружи. Осматривали цоколь, углы, наличники. Никаких надписей. Уже смеркалось, и холодный ветер гнал по пустынной улице рваные клочья тумана.

– Завтра, – сказал Илья, видя, как Настя ёжится от холода. – Сегодня мы оба не в форме. Нужно отдохнуть, подумать.

Они молча пошли по направлению к кофейне. У её крыльца Настя остановилась.

– Илья, спасибо. За… всё. За то, что не скрыл находку. За помощь.

Он смотрел на неё, и в сумерках его лицо казалось высеченным из того же тёмного камня, что и дом.

– Это не ваша личная история, Анастасия. Это история этого места. И я… я чувствую долг. Перед дедом. Перед домом. – Он помолчал. – Будьте осторожны. Ковалёв сегодня звонил Марине, спрашивал, не видел ли она нас вместе. Он что-то чует.

– Что ему от нас нужно? – с тоской спросила Настя.

– Власть, – просто ответил Илья. – Над ситуацией. Над людьми. Над прошлым, которое можно продать или использовать. Он ненавидит то, чего не может контролировать. А прошлое… оно неуправляемо. Оно вылезает такими вот письмами.

Он повернулся, чтобы уйти, но Настя окликнула его.

– Илья! А вы… вы верите в то, что дом «помнит»?

Он обернулся. В его глазах отразился свет из окна кофейни – тёплый, живой.

– Я верю в камень, – сказал он. – Он не помнит. Он – и есть память. Молчаливая, тяжёлая, но вечная. Спокойной ночи, Анастасия.

Он ушёл, растворившись в сгущающихся сумерках. Настя стояла на крыльце, глядя ему вслед, и вдруг почувствовала не просто союзничество, а что-то большее – связь, протянутую через время и камень. Они были теперь сообщниками в этом тихом, опасном расследовании.

Войдя внутрь, она столкнулась с Мариной.

– Ну что, клад нашли? – спросила та, но шутка не удалась, лицо было серьёзным.

– Не клад, – устало ответила Настя. – Письмо. От моего предка к моей же предке. 1947 год. Мар, что ты знаешь об Анне Орловой?

Марина налила две кружки горячего чая.

– Мало. Старожилы говорили, что была такая женщина. Уехала из города в конце сороковых, почти сразу после ареста её брата или мужа… не помню. Говорили, она была учительницей. И что после её отъезда в доме стали происходить странные вещи. То свет в окнах, то шаги. Говорили, она что-то оставила. Или что-то ищет.

Настя вздрогнула. «Или что-то ищет». Как они сейчас.

– Куда она уехала?

– Не знаю. Может, в Ленинград? Или ещё куда. Пропала. Как и многие тогда.

Настя допила чай, чувствуя, как усталость накрывает с головой. Она поднялась в свою комнату, но вместо того чтобы лечь, села за стол. Достала блокнот и начала записывать всё, что узнала. Имена, даты, факты. Потом открыла ноутбук и зашла в редкую, сохранившуюся у неё папку с оцифрованными семейными фотографиями. Она листала их, всматриваясь в лица. Вот отец, молодой. Вот дед. А вот… незнакомая фотография. Женщина лет тридцати, в строгом платье, с высокой причёской. На обороте, детской рукой (отца?), выведено: «Тётя Анна. 1938».

Вот она. Анна Васильевна Орлова. У неё были грустные, очень большие глаза и тонкие, сжатые в твёрдую линию губы. Она смотрела прямо в объектив, и в её взгляде читалась не покорность, а вызов. Тихая, ледяная решимость.

Настя увеличила изображение. На шее у женщины висел кулон. Непростой. Что-то вроде печатки или маленького медальона. Форму разглядеть было невозможно, но… Настя присмотрелась. Уж не вензель ли это? Переплетённые буквы?

Её сердце заколотилось. Она схватила листок, на котором сделала копию письма (Илья прислал фото на телефон). Посмотрела на оттиск печати на конверте. «С» и «О». Переплетённые. Совпадение? Или… ключ?

Она распечатала фотографию Анны как можно крупнее. Да, кулон. Он был слишком мал на снимке, но форма… Она казалась похожей.

Настя откинулась на спинку стула, охваченная дрожью. Кулон. Печатка. Ключ? «Ключ от тайника – у нашего общего друга. Он знает, что делать. Если я исчезну, он передаст его тебе. Только тебе».

А если не передал? Если не успел? Если кулон так и остался у Анны, а потом затерялся? Или… если он не у Анны, а спрятан там же, в доме? Или его нашёл и спрятал дед Ильи?

Мысли неслись вихрем. Она смотрела на фотографию сурового, красивого лица Анны Орловой. Женщины, которая, возможно, так и не получила ключ от своей тайны. Женщины, чьё прошлое теперь стучалось в дверь к её праправнучке.

За окном совсем стемнело. Настя подошла к нему и снова посмотрела в сторону Дома Рощина. Он был тёмным силуэтом на фоне немного более светлого неба. И вдруг… да нет, не может быть. В угловом окне второго этажа, в том самом «будуаре», мелькнул слабый, желтоватый свет. Не электрический. Свечной. Он горел ровно несколько секунд, а затем погас, словно кто-то задул пламя.

Настя замерла, не в силах пошевелиться. Холодный пот выступил на спине. Это не было игрой света. И не галлюцинацией. Кто-то был в доме. Кто-то, кто знал о тайнике. Или искал его. Или… охранял.

Она схватила телефон, чтобы позвонить Илье. Но остановилась. Что она скажет? «Я видела призрак»? Он подумает, что она сошла с ума от усталости. Но свет был реальным.

Она опустила телефон, продолжая смотреть в темноту, где только что горел огонёк. Дом не просто помнил. Он бодрствовал. И наблюдал. А они с Ильей были всего лишь новыми актёрами в его старой, бесконечной пьесе. Завтра она войдёт в него снова. И на этот раз поднимется на второй этаж. В ту самую комнату. Она должна была узнать, кто или что зажигает там свет.