Читать книгу Сопротивление материалов - Николай Щербатюк - Страница 2

Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько жалок человеческий крик в металлической коробке, летящей к земле со скоростью восемьсот километров в час? Это не музыка. Это не поэзия. Это просто физика, переходящая в биологический мусор.

Десять тысяч метров над уровнем моря. Воздух здесь разреженный, холодный и абсолютно безразличный к твоим планам на вечер. В салоне пахнет дешевым кофе, несвежими носками соседа и тем специфическим пластиком, который источают самолеты, когда их ресурс подходит к концу. А потом звук меняется. Это не хлопок и не взрыв. Это глубокий, утробный вздох металла, будто гигантская невидимая рука решила смять пивную банку.

Турбина справа выплевывает сноп искр и затыкается. Навсегда. Салон вздрагивает, и в этот момент наступает тишина. Самая страшная тишина в твоей жизни. Она длится долю секунды, прежде чем гравитация предъявит свои права. А потом – хаос. Кислородные маски выпадают из панелей, как кишки из вспоротого брюха. Люди начинают выть. Не кричать, а именно выть – низко, протяжно, первобытно.

А теперь посмотри на него. Его зовут Сергей. Или Павел. Или никак. Имя не имеет значения, когда через семь минут ты превратишься в молекулярную пыль. Он сидит в кресле 14А. У него в руках – лимон. Обычный, , желтый лимон, который он купил в дьюти-фри в каком-то приступе абсурдной предусмотрительности. Может, он хотел добавить его в чай. Может, он верил в витамин С как в оберег от всех болезней.

Сергей не надевает маску. Он смотрит, как стюардесса, чье лицо превратилось в маску из застывшего воска, пытается зацепиться за спинку кресла. Ее пальцы соскальзывают. Она падает, ломая ноготь, и этот звук – «клац» – отчетливо слышен даже сквозь рев набегающего воздуха.

Самолет заваливается на левое крыло. Мир за иллюминатором кренится, горизонт уходит вверх, обнажая серую, неприветливую пасть океана. Сергей достает складной брелок-нож. Маленькое лезвие, сталь 440С. Чистое, холодное, отстраненное. Он медленно, с хирургической точностью, отрезает верхушку лимона.

Ты чувствуешь это? Этот запах. Резкий, эфирный, пронзающий вонь страха и горелого керосина. Запах цитруса в салоне обреченного лайнера – это высшая форма иронии. Это как плевок в лицо богу, который в данный момент занят тем, что вычисляет траекторию твоего падения.

Сергей не смотрит в окно. Он смотрит на пористую желтую кожуру. Она кажется ему бесконечно важной. Важнее, чем все его неоплаченные счета, несказанные слова «люблю» и незаконченные отчеты. Бетонный мир, который он оставил там, внизу, перестал существовать. Есть только этот лимон и семь минут до встречи с реальностью.

Он отрезает толстую дольку. Сок брызжет на его костяшки. Кожа на руках у него сухая, в мелких трещинах – он всю жизнь работал с бумагами или металлом, неважно. Важно то, как желтая капля медленно катится по его запястью, смешиваясь с холодным потом.

Вокруг него – ад. Мужчина в соседнем кресле пытается молиться, но из его рта вылетает только бессвязное клокотание. Женщина сзади вцепилась в волосы своей дочери так сильно, что на пол летят вырванные пряди. Салон вибрирует так, что зубы начинают крошиться. Это металлическое безумие, это триумф энтропии.

Сергей кладет дольку лимона в рот.

В этот момент его челюсти сжимаются. Кислота. Чистая, концентрированная кислота ударяет по рецепторам. Его лицо искажается в гримасе, которую можно принять за экстаз или за предсмертную агонию. Но это просто реакция организма. Железы взрываются слюной. Язык сводит судорогой.

Это вкус бессилия, мой друг.

Когда ты понимаешь, что ничего, абсолютно ничего нельзя изменить – ты начинаешь чувствовать вкус. По-настоящему. Пока ты думаешь, что ты хозяин своей судьбы, ты ешь картон и пьешь помои, называя это деликатесами. Но когда бетонная плита неизбежности зависает над твоим черепом, обычный лимон становится священным граалем.

Лимон – это солнце, сжатое до размеров кулака. Сергей жует мякоть вместе с косточками. Горько? О да. Горечь – это фундамент правды. Косточка хрустит на зубах. Она твердая, как те кости, что через несколько минут будут разбросаны по дну. Он чувствует, как кислота разъедает мелкие ранки на деснах. Это больно. И эта боль – единственное, что доказывает ему: он еще жив.

Самолет переходит в отвесное пике. Перегрузка вдавливает Сергея в кресло, ломая сосуды в его глазах. Мир окрашивается в розовый. Красный и желтый. Цвета катастрофы. Цвета осени. Цвета этого чертового лимона.

Я смотрю на него и чувствую странное удовлетворение. Я – автор, я – хирург, я вскрываю этот момент, чтобы вытащить из него суть. В чем суть? В том, что страх – это всего лишь химическая реакция, которую можно перебить другой реакцией. Более сильной. Более кислой.

Сергей доедает лимон. Целиком. Кожура, цедра, белая горькая прослойка. Он не морщится. Он смотрит прямо перед собой. Его взгляд пуст и прозрачен, как лед. Он отстранен от криков, от запаха рвоты, от воя двигателей. Он стал этим лимоном. Кислым, ненужным, ярким пятном на фоне серой гибели.

Стенки салона начинают лопаться. Заклепки вылетают, как пули. Одна из них пробивает Сергею плечо. Он даже не вздрагивает. Какая разница? В его рту всё еще стоит этот невыносимый, очищающий вкус. Он вытеснил собой всё: память о матери, вкус первой сигареты, ощущение тепла женского тела. Остался только желтый спектр.

Ты когда-нибудь чувствовал такое одиночество? Не то, когда тебе не с кем пойти в бар. А то, когда ты летишь к земле в компании двухсот человек, но ты один, потому что у тебя во рту лимон, а у них – только страх. Это аристократизм смерти. Это высшая степень презрения к обстоятельствам.

Я описываю это медленно. Каждую секунду. Потому что для Сергея эти семь минут превратились в вечность. Время – это ведь тоже лимон. Оно кажется сочным, пока ты его не попробуешь на вкус, а потом выясняется, что оно просто разъедает тебя изнутри.

Металл воет. Мы уже близко. Океан внизу перестал быть картинкой, он стал стеной. Черным бетоном, который ждет, чтобы принять в себя этот алюминиевый гроб.

Сергей закрывает глаза.

Последнее, что он чувствует – это как остаток сока на губах щиплет кожу. Это нежность. Странная, извращенная нежность смерти. Она не бьет наотмашь, она сначала дает тебе почувствовать вкус, а потом выключает свет.

Удар.

Это не звук. Это конец звука. Это момент, когда лимон, человек и металл становятся одним целым. Вспышка желтого в синей бездне.

Ты всё еще здесь? Ты чувствуешь, как у тебя самого сводит челюсти? Ты думаешь, это просто рассказ о катастрофе. Ты ошибаешься. Это рассказ о том, что у тебя в руках всегда есть лимон. Ты просто боишься его съесть, предпочитая надеяться на маску, которая не дает кислорода.

Я сижу в своей пустой комнате, и у меня на языке – та же кислота. Я выплевываю эти слова на бумагу, чтобы они жгли тебе глаза. Потому что только так можно заставить тебя смотреть.

Металл остыл. Океан принял всё, что ему дали. На поверхности плавает только одна желтая корка. Она качается на волнах, как маленькое, бесполезное солнце.

Это была первая комната. Ты выжил? Не радуйся. Впереди еще одиннадцать. И в следующей будет гораздо тише. Так тихо, что ты услышишь, как муха потирает лапки в заброшенной палате, где бетон стен пропитан стонами тех, кто так и не успел съесть свой лимон.

Мы только начали. Ты чувствуешь этот вкус? Это вкус твоего бессилия перед тем, что я собираюсь с тобой сделать.

____________________________________________________________________________

Хочешь ли ты, чтобы я открыл дверь в следующую комнату?