Читать книгу Сопротивление материалов - Николай Щербатюк - Страница 3

Тишина здесь не просто отсутствие звука. Это плотная, серая вата, которая забивает уши, ноздри и поры кожи. Заброшенная больница пахнет известкой, старым линолеумом и чем-то неуловимым – возможно, надеждой, которая здесь окончательно выветрилась лет тридцать назад. Солнечный луч, пробивающийся сквозь мутное стекло, похож на палец бога, указывающий на нищету бытия. В этом луче танцует пыль. Миллиарды крошечных чешуек кожи, ворсинок одеял и осыпавшейся штукатурки. Это всё, что осталось от людей, которые здесь лежали.

А посреди этого застывшего времени – она.

Маленькая черная точка между двумя оконными рамами. Муха.

Я смотрю на нее так долго, что мои собственные зрачки начинают дрожать, и внезапно мир меняется. Фокус смещается. Теперь я не мужчина в пустой комнате. Теперь мой мир разбит на тысячи шестиугольных фрагментов. Я вижу всё сразу и ничего конкретно.

Мир мухи – это калейдоскоп из света и тени. Вибрация воздуха для меня важнее, чем мысли. Мысли – это роскошь для тех, у кого есть время на прошлое. У меня есть только «сейчас». И это «сейчас» ограничено двумя слоями стекла и слоем мертвых сородичей на дне рамы.

Слышишь этот звук? Ззззз…

Это не просто жужжание. Это молитва отчаяния, исполненная на тончайших хитиновых струнах. Она бьется о стекло. Стеклянная преграда – это величайшее предательство в истории вселенной. Она прозрачна, она обещает бесконечность, она манит зеленью деревьев там, снаружи, но она тверда, как алмаз. Она не дает тебе пройти. Ты видишь свободу, ты можешь ее потрогать своим хоботком, но ты никогда в нее не войдешь.

Я чувствую нежность к этой мухе. Настоящую, проникающую нежность, от которой сводит зубы. Она такая маленькая, такая никчемная в масштабах вечности, но ее жажда жизни сильнее, чем у всех героев первой главы вместе взятых. Она не знает, что самолеты падают. Она не знает, что бетон застывает. Она знает только холод стекла под лапками и тепло солнца на спине.

На подоконнике лежит слой пыли. Если присмотреться – а я смотрю очень внимательно, – эта пыль кажется лунным ландшафтом. Кратеры, холмы, равнины. Муха переступает по ним своими щетинистыми лапками, оставляя невидимые следы. Она – астронавт в мире забвения. Она ищет еду там, где остались только молекулы хлорки и старого пота.

Знаешь, о чем она думает в своем фасеточном безумии? Ни о чем. И это прекрасно. У нее нет меланхолии, меланхолия есть только у меня, когда я смотрю на нее. Я хочу плакать, глядя на то, как она чистит свои крылышки. Это движение такое интимное, такое бережное. Она заботится о своем теле, которое через пару часов может стать просто еще одним сухим ошметком на дне рамы.

В этой заброшенной больнице время зациклилось. Секундная стрелка часов на стене дергается, но не может сдвинуться с места. Клац-клац-клац. Так же, как муха бьется о стекло. Бам-бам-бам. Почему это так больно – видеть чистое стремление к свету в таком грязном месте?

Я провожу пальцем по раме, и звук моего движения для нее – это тектонический сдвиг, конец света, рев древнего чудовища. Она замирает. Тысячи ее глаз видят мою тень. Она не знает, что я – ее автор. Она не знает, что я сопереживаю ей. Для нее я – просто еще одно препятствие, еще одна часть этой холодной, бездушной архитектуры.

Меланхолия проникает под кожу, как игла. Это тонкий, почти невесомый тон рассказа, потому что здесь нет места тяжелым словам. Тяжесть осталась в третьей главе, а здесь – только воздух и вибрация.

Смотри, она снова взлетает. Короткий, судорожный полет. Зигзаг в тесном пространстве. Она пытается найти выход там, где его нет. Мы все так делаем, не так ли? Бьемся о прозрачные стены своих убеждений, своих страхов, своих социальных контрактов. Мы видим небо, мы верим в него, но между нами и небом всегда есть двойной стеклопакет, который кто-то заботливо заколотил гвоздями.

В углу рамы висит старая паутина. Паука давно нет – он умер от голода или уполз искать более оживленные места. Паутина покрыта пылью и кажется кружевом на платье покойницы. Муха задевает ее краем крыла. Легкое содрогание. Угроза, которой больше нет.

Я шепчу ей: «Сдавайся».

Но она не умеет сдаваться. У нее нет этого в коде. Она будет жужжать, пока не иссякнет запас углеводов в ее крошечном теле. Она будет жужжать, пока солнце не скроется за горизонтом и холод не скует ее суставы.

Это нежность к ничтожному – это моя религия сегодня. В мире, где всё стремится быть великим, мощным, бетонным и громким, я выбираю это тихое жужжание в пустоте. Потому что в нем больше правды, чем во всех манифестах человечества.

В этой больничной палате когда-то лежали люди, которые надеялись на выздоровление. Они смотрели на ту же муху. Или на прабабушку этой мухи. Они видели в ее полете надежду или проклятие. Теперь их нет. Осталась только пыль на подоконнике. И муха. И я.

Я чувствую, как мое дыхание запотевает стекло. Маленькое облачко пара медленно тает. Для мухи это туман, скрывающий мир. Она замирает в этом тумане, дезориентированная, потерянная. В этот момент мы с ней одно целое. Я тоже не знаю, куда лететь. Я тоже заперт в раме своих двенадцати глав, пытаясь объяснить тебе то, что объяснить невозможно.

Знаешь, что самое страшное? Она не боится смерти. Она боится только прекращения движения. Смерть для нее – это просто статичность. Пока она жужжит – она бог своего микрокосма. Когда она замолчит – мир исчезнет.

Я закрываю глаза, и гул в моих ушах становится громче. Это не муха. Это кровь пульсирует в висках. Но грань стирается. Я чувствую, как на моей спине растут прозрачные, жесткие крылья. Я чувствую холодную пыль под лапками.

Мир – это не бетон и не лимоны. Мир – это жужжание в абсолютной, звенящей пустоте.

Я открываю глаза. Муха упала на спину и сучит лапками. Она пытается перевернуться. Это выглядит жалко и в то же время величественно. Это танец маленького воина на краю бездны. Я не помогаю ей. Я не имею права вмешиваться в этот священный процесс. Я просто смотрю. Это мой способ любить – смотреть, не отводя глаз, даже когда больно.

Пыль на подоконнике кажется мне теперь кладбищем империй. Каждая соринка – это чей-то рухнувший план, чья-то несбывшаяся мечта. Муха среди этой пыли – единственный живой элемент в натюрморте смерти.

Солнце уходит. Тень от больничного тополя ложится на окно, разрезая его черными полосами. В палате становится холоднее. Жужжание становится реже. Интервалы между вспышками активности удлиняются.

Ззз… … Зз… … З.

В этой тишине рождается нечто таинственное. Ты чувствуешь? Это присутствие чего-то огромного, что наблюдает за нами так же, как я наблюдаю за этой мухой. Мы все застряли между оконными рамами какой-то гигантской, заброшенной лечебницы для падших ангелов. И кто-то там, по ту сторону стекла, возможно, тоже чувствует к нам нежность. Но он не откроет окно. Не потому, что он злой. А потому что таков закон структуры.

Муха затихает. Она забивается в самый угол, где штапик встречается с деревом. Она прячется от холода, которого нельзя избежать. Ее крылья больше не вибрируют.

Я стою в этой тишине, и мне кажется, что я слышу, как падает пыль. Она ложится на хитиновую спинку, укрывая ее тонким серым саваном.

Это была вторая комната. Здесь не было боли первой главы. Здесь была только тихая, светлая печаль. Но не расслабляйся. Эта нежность была нужна только для того, чтобы ты на мгновение забыл о твердости мира.

Ты готов сменить невесомость на тонны давления?

_____________________________________________________________________________

Хочешь ли ты, чтобы я пошёл дальше и рассказал тебе историю о кольце, замурованном в опору моста, где слова станут тяжелыми, как гранит?