Читать книгу Осколки Хрустальной ночи - Ольга Игомонова - Страница 3

Короткий ноябрьский день стремительно угасал в наступающих сумерках, и гостиная в доме Герцев быстро погружалась в темноту, но Давид Герц не спешил включать свет: сгущающийся мрак лучше соответствовал его тревожным мыслям. Он сидел на диване, отложив в сторону газету и согнувшись под тяжестью проблем, смотрел перед собой невидящим взором и горестно вздыхал, пытаясь найти выход из безвыходного положения и отложить принятие трудного решения.

Его невеселые размышления прервала Зельда . Когда она вошла в комнату и щелкнула выключателем, гостиную залил яркий свет, и женщина вздрогнула от неожиданности, увидев мужа:

– Давид? Я думала, что тебя нет дома. Почему ты сидишь в темноте?

– Не знаю. Я просто задумался.

– О чем?

– Да все о том же. Мы надеялись, что гонений на евреев в Германии все-таки не будет. Боюсь, что наши надежды не оправдались.

Зельда в испуге присела на диван рядом с мужем:

– Что это значит?

– Нацисты начали зверствовать, и не только в нашем Кенигсберге. Страшные новости приходят из всех немецких городов. Похоже, в последнее время гитлеровский антисемитизм перерос в настоящий антиеврейский террор. Люди говорят, что гестаповцы издеваются даже над детьми.

– Но чего еще они хотят? Нацисты лишают нас заработка, закрывают еврейские лавки и магазины и буквально выгоняют нас из страны. Они не позволяют нам лечиться у немецких врачей, а нашим детям запрещают учиться в немецких школах. Мы и так выживаем с трудом, неужели может быть еще хуже?

– Думаю, что это не предел. Газеты пишут, что в Вене создано Центральное бюро по еврейской эмиграции, и теперь евреи бегут из страны, куда только могут. А гестаповцы отбирают у евреев ценные вещи и деньги, заставляют за гроши продавать дома и магазины или попросту конфискуют в пользу Рейха все, что только можно, без всякой компенсации. Всех недовольных или сопротивляющихся избивают и не щадят ни женщин, ни стариков. Говорят, что во многих немецких городах нацисты забивают евреев до смерти прямо на улицах.

– Неужели это правда? Разве можно так издеваться над людьми?

– Ты же знаешь, что по новым законам Рейха нацисты не считают нас людьми: мы для них расово неполноценные. Говорят, что недавно нацисты арестовали и насильственно депортировали в Польшу всех польских евреев, которые жили в Германии десятилетиями или даже столетиями. Просто загрузили их в поезд, перевезли через польскую границу и там высадили. Наверное, скоро доберутся и до нас.

– Неужели нам тоже придется уезжать?

Давид тяжело вздохнул:

– Боюсь, что этого не избежать. Но для нас это не самое страшное, все может быть гораздо хуже. Люди говорят, что многих евреев отправляют в концентрационный лагерь Дахау для принудительных работ или медицинских опытов.

– Какой ужас! Ты думаешь, нам тоже это грозит?

– Если мы успеем уехать, то у нас будет шанс избежать худшего.

– Но куда мы поедем? И почему вообще мы должны уезжать? Мы родились и выросли в Кенигсберге, здесь могилы наших предков, здесь родилась наша дочь, здесь у нас квартира и бакалейная лавка. Мы не можем все это бросить!

– Боюсь, что у нас нет выбора.

– А куда мы поедем? Куда уезжают все?

– Все уезжают, куда только могут: во Францию, Бельгию, Голландию. Некоторые едут в Америку или Палестину. Кто-то едет к родственникам, кто-то просто уезжает в неизвестность, надеясь на лучшее.

– Но у нас нет родственников за границей. Куда же мы поедем?

Давид снова вздохнул и тихо ответил:

– Не знаю. Я думаю, что у нас еще есть немного времени все это обдумать.

– И что мы сможем с собой взять?

– Это не проблема. При депортации нацисты разрешают евреям брать только самое необходимое. Каждый человек может взять только документы, один чемодан вещей и десять марок денег.

– Но это невозможно! ― возмущенно воскликнула Зельда. ― Как можно куда-то переезжать с одним чемоданом и десятью марками?

– Зельда, это не переезд, это бегство. Мы должны бежать из Германии, чтобы спасти свою жизнь. Но проблема в другом. Недавно вышло какое-то постановление, по которому наши заграничные паспорта считаются недействительными. Так что теперь нам нужно оформлять новые паспорта, в которых ставится специальный знак в виде буквы йот, что значит «еврей».

Едва сдерживая слезы, Зельда пробормотала:

– Я слышала, что с беженцев берут пошлину.

– Берут, и немалую. Они называют ее налогом с беженцев. Но откуда взять такие деньги, я просто не представляю, мы и так едва сводим концы с концами. Наша бакалейная лавка не дает почти никаких доходов: немцы в нее больше не заходят, а у евреев денег хватает только на самое необходимое. Большинство евреев остались без работы, у них практически нет денег, поэтому они почти ничего не покупают. Судя по всему, у евреев сейчас небольшой выбор: или депортация, или голодная смерть. Хотя есть и третий, самый страшный вариант, о котором даже думать не хочется.

– Неужели концлагерь?!

Давид опустил голову и молча кивнул, стараясь не смотреть на жену, по лицу которой текли слезы.

* * *

Этого тревожного разговора родителей Фанни не слышала. Юная девушка старалась не думать о таких глобальных проблемах – она хотела мечтать о будущем и радоваться жизни, и сегодня все ее мысли были заняты предстоящим свиданием. Она в очередной раз посмотрела на себя в зеркало, полюбовавшись своей модной шляпкой и мысленно поблагодарив фрау Гольдман за такой приятный подарок, и отправилась на встречу с Клаусом.

Перед выходом из дома Фанни заглянула в гостиную, чтобы предупредить родителей о своем уходе. Отец встретил девушку широкой улыбкой и наигранной радостью, которой он попытался замаскировать свои тяжелые мысли:

– А вот и наша доченька-красавица! Куда это ты собралась?

– Пойду прогуляюсь.

Увидев плачущую мать, Фанни встревожилась:

– Мама, что-то случилось?

Не желая обременять дочь проблемами, Зельда начала поспешно вытирать слезы, но Давид молчать не стал:

– Случилось, но не сегодня.

Фанни испуганно взглянула на отца:

– А что случилось?

– Нацизм случился, дочка. Гонение на евреев. Да ты и сама это знаешь.

Не в силах сдерживать свою тревогу, Зельда добавила:

– Фанни, отец говорит, что нам нужно эмигрировать.

Фанни ахнула:

– Нам?! Эмигрировать?!! Куда же мы поедем?

Внезапно осознав, куда именно им нужно уезжать, Давид уверенно ответил:

– Туда, где мы не будем дрожать от ужаса при виде людей в военной форме, и где слово «еврей» не является смертным приговором. Туда, где мы сможем спокойно трудиться, не волнуясь за жизнь своих близких. Туда, где мы с матерью сможем дождаться внуков и дожить до старости.

– Но мы не можем все бросить! – испуганно воскликнула Фанни.

Стремясь успокоить дочь, Давид постепенно и сам начал принимать неизбежное. Его голос зазвучал тверже:

– Мы оставим здесь то, что сумеем нажить снова, и возьмем с собой только нашу веру, нашу надежду, наше трудолюбие и любовь к ближнему. И никто и ни при каких обстоятельствах не сможет отнять у нас эти ценности.

Но Фанни такие туманные перспективы испугали еще больше. Она с тревогой взглянула на отца и нерешительно спросила:

– Когда мы уезжаем? И куда?

Но Зельда не позволила мужу честно ответить на вопрос дочери и резко пресекла дальнейшую дискуссию:

– Фанни, дочка, еще ничего не решено. Может быть, все обойдется, и нам не придется никуда уезжать. Это отец просто так говорит, умозрительно.

Но Давид не отступал:

– Нет, не умозрительно. Уехать нам все равно придется, но пока еще действительно ничего не решено. Ладно, Фанни, иди погуляй, пока на наших улицах еще более-менее спокойно. Ты одна идешь?

– Нет, с Клаусом.

– Будьте осторожны! Держитесь подальше от патрулей и не разговаривайте с незнакомыми людьми!

– Не беспокойтесь! Мы будем осторожны!

Фанни вышла из гостиной, испытывая противоречивые чувства: в ее душе тревога за будущее тесно переплеталась со счастливым предвкушением предстоящего свидания. Но сегодня ей совершенно не хотелось беспокоиться и хандрить: она спешила на встречу с любимым человеком, и ничто не могло испортить ее возвышенное романтические настроение.

Выйдя на улицу, девушка полной грудью вдохнула холодный городской воздух. Сумрак короткого осеннего дня быстро поглотил все негативное послевкусие, оставшееся у нее после разговора с родителями. Фанни бежала по улице, не обращая внимания на пронизывающий осенний ветер и стараясь хотя бы на некоторое время прогнать навязчивые мысли о возможной эмиграции. С каждым шагом она все больше отдалялась не только от своего дома, но и от всех неразрешимых проблем, вызванных антиеврейскими законами Третьего Рейха. Она думала о своем возлюбленном, и от этих размышлений неопределенность жизненных перспектив казалась ей уже не такой безнадежной, как несколько минут назад. Фанни очень пугали разговоры об эмиграции, которые возникали в еврейской среде все чаще и чаще с каждым днем, но мысли о том, что уже через несколько минут она окажется в объятиях Клауса и почувствует на своих губах вкус его поцелуев, помогали ей забыть этот страх и пробуждали в ее душе ощущение безграничного счастья.