Читать книгу Осколки Хрустальной ночи - Ольга Игомонова - Страница 5

Семья Кохов жила в доме на набережной в большой квартире, которую Эльза Кох содержала в идеальном порядке и безукоризненной чистоте. Для фрау Кох уборка была ежедневным ритуалом, который она выполняла с особым рвением. Каждое утро, проводив мужа на работу, а сына на учебу в университет, Эльза Кох самозабвенно натирала специальным воском добротную деревянную мебель, полировала белоснежным полотенцем кухонную утварь, чистила одежду и обувь, наводила порядок в шкафах и комодах.

Своего мужа Франца Эльза побаивалась, а сына Клауса любила до безумия и гордилась им безмерно. Клаус был для нее воплощением всех материнских чаяний и надежд: красивый, умный и талантливый юноша, истинный немец, студент престижного философского факультета университета и даже поэт! Каждая мать мечтает, чтобы ее ребенок рос именно таким!

Франц Кох не разделял восторгов жены по отношению к их сыну – он считал Клауса чересчур изнеженным и слабовольным и всегда ворчал на Эльзу за то, что она слишком сильно его балует. Но фрау Кох знала, что ее супруг тоже любит их единственного сына, поэтому не обращала на упреки Франца никакого внимания. Ослепленная материнской любовью, она всегда и во всем потакала своему ненаглядному сыночку и никогда не делала ему никаких серьезных замечаний, делегируя все карательные функции воспитательного процесса строгому мужу.

Каждый вечер после работы Франц Кох отдыхал в своем любимом кресле, просматривая газету, а жена рассказывала ему новости прошедшего дня. В отличие от родителей Клаус домоседом не был: по вечерам он всегда стремился улизнуть из дома, чтобы не выслушивать нравоучения отца и не отвечать на его бесконечные расспросы. Но это удавалось далеко не всегда: если отец возвращался с работы в плохом настроении, избежать нотаций или наставлений на путь истинный было практически невозможно. В таких случаях Эльза всячески старалась нейтрализовать воспитательные порывы супруга и отвлечь его бытовыми проблемами, выступая своеобразным буфером между мужем и сыном и давая возможность Клаусу избежать проповедей отца.

* * *

На улице завывал ноябрьский ветер, но в гостиной Кохов было тепло и уютно. В камине весело потрескивали дрова, а большая бельгийская люстра с хрустальными подвесками в стиле Марии-Терезии наполняла комнату ярким светом. Франц Кох, как обычно, сидел в кресле, уткнувшись в газету, а преданная супруга старалась обеспечить ему максимальный покой и комфорт. Заметив, что муж отложил газету в сторону, Эльза свернула свое вязание и начала рассказывать ему городские новости:

– Наш Кенигсберг сейчас не узнать. Я сегодня была в центре города и хотела купить в кондитерской Сандлера ореховые пирожные, которые любит Клаус. Подхожу к кондитерской, а ее нет! Вместо нее там теперь скобяная лавка. Рядом оказалась какая-то женщина, и она сообщила, что Сандлеры всей семьей эмигрировали в Америку. Представляешь, все бросили и уехали!

Франц не поддержал удивление жены:

– А что ты хотела, Эльза? Ты же знаешь, что сейчас евреи бегут из Германии, как крысы с тонущего корабля. А что им остается делать, если новые законы не оставили им другого выбора? Но почему тебя это волнует?

– Как почему? Ты же знаешь, что у Сандлера была лучшая кондитерская в Кенигсберге. Где теперь мы будем заказывать торты к праздникам?

– Об этом можешь не беспокоиться. Ты хоть понимаешь, что в мире творится? Не сегодня-завтра начнется новая война, и я боюсь, что праздники у нас теперь будут не скоро. А ситуация сейчас такова, что многие евреи уезжают из страны куда только могут.

Эльза негромко добавила:

– Кстати о евреях. Франц, ты бы поговорил с Клаусом.

– О чем?

– Как о чем?! Тебя разве не волнует, что он все вечера пропадает неизвестно где с этой еврейской пианисткой?

– С Фанни?

– Да, с ней.

– Почему это должно меня волновать? Они с детства дружат.

– В детстве это было одно, а сейчас совсем другое. Ты видишь, какая она стала?

– Какая?

– Красавица! И глазами своими бесстыжими так и стреляет, так и стреляет!

Франц нахмурился:

– Ты это о чем?

– Да все о том! О том, что наш Клаус с нее глаз не сводит и ходит за ней везде, как приклеенный. Стоит ей только пальцем поманить, и он тут как тут.

– Что ты волнуешься? Пусть ходит, дело молодое!

Но Эльза не унималась:

– Франц, ведь это опасно! Она же еврейка! Ты что, забыл про наши новые законы?

– Эльза, неужели ты думаешь, что кто-то действительно будет исполнять эти новые законы? Это же абсурд! Евреи такие же люди, как и мы. Ну да, у них другая вера, ну и что? Кому это мешает? Они же не приходят к нам в дом со своими семисвечниками и не заставляют нас молиться их богам!

– Франц, по новым законам немцам запрещены не только браки с евреями, но даже внебрачные отношения. Любые нарушения грозят тюрьмой. Ты представляешь, что может случиться с нашим мальчиком, если эта девка его окрутит?

– Эльза, ты преувеличиваешь. Никто нашего Клауса не окрутит. И он уже давно не мальчик, а мужчина. Он взрослый человек и в состоянии контролировать свое поведение.

– Но он такой мягкосердечный и слабохарактерный!

– А кто в этом виноват?! Это все твое нежное воспитание. Это ты во всем ему потакала, вот он и вырос мягкосердечным и слабохарактерным. И вообще, что это за профессия для мужчины – поэт? Кем он будет работать? А когда у него появится семья, как он сможет ее прокормить? Одними стихами сыт не будешь!

Профессиональные перспективы сына (а точнее их полное отсутствие) беспокоили Франца Коха с того самого момента, когда Клаус выбрал для учебы в университете философский факультет. Франц считал, что гуманитарные науки – это баловство, а у мужчины должна быть нормальная профессия. При поступлении в университет Клаусу все-таки удалось настоять на своем, но отец так и не смирился с выбором сына и категорически не одобрял его стихотворчество. Эти разногласия часто становились причиной семейных споров, в которых Эльза всегда заступалась за Клауса. Материнская любовь Эльзы была безграничной и слепой: она восхищалась талантами сына, во всем его поддерживала и всячески старалась защитить от нападок отца. В глубине души Эльза мечтала о том, чтобы ее любимец стал знаменитым поэтом или известным философом, поэтому любые критические замечания мужа всегда воспринимала в штыки:

– Франц, но у него же талант! Он пишет замечательные стихи! Он учится на философском факультете – может быть, он станет вторым Иммануилом Кантом!

– Но поэт – это не профессия. И Кант со всей своей философией, насколько мне известно, зарабатывал так мало, что не смог даже жениться, потому что на содержание жены у него не было денег.

– Но сейчас другое время! Философский факультет Альбертины считается очень престижным, там учатся приличные люди. И преподаватели там хорошие.

– Время всегда одно. Вот если бы наш Клаус стал инженером, как я, или адвокатом, или финансистом, он мог бы неплохо зарабатывать, а в свободное время писать стихи. И тогда я был бы за него спокоен.

Но мать не сдавалась:

– А я уверена, что нашего мальчика ждет блестящее будущее! Если, конечно, он его не испортит, связавшись с этой еврейкой.

Увидев, что в гостиную вошел Клаус, Эльза замолчала, но Франц не хотел уходить от темы и переключил свое внимание на сына:

– А вот и наш поэт! Что нового в университете?

– Да так, ничего особенного: лекции, семинары.

Но отца такая отговорка не устроила:

– Неужели ничего нового нет? Ты же целыми днями в университете пропадаешь! У вас что, такое плотное расписание занятий?

– Да нет, расписание обычное. Но мне приходится еще и в библиотеке заниматься, книги разные читать, журналы научные. И философов тоже изучать нужно.

Мать попыталась сгладить напряжение:

– Вот и молодец, изучай!

Не обращая внимания на жену, Франц продолжил свой допрос:

– И что нового ты узнал в последнее время?

Эльза перешла в наступление:

– Франц, оставь ребенка в покое!

Но отец не унимался:

– Нет, мне интересно! Я плачу за его образование огромные деньги и имею право знать, на что они идут, чему учат моего сына на этом философском факультете и какую пользу ему принесут полученные там знания.

Клаус высокомерно взглянул на отца и заявил:

– У меня только одна новость: я подал заявление в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию.

Отец удивленно поднял брови:

– Вот это да! А ты говоришь, нет новостей! Когда это ты успел?

– Уже давно. Но пока еще неизвестно, примут меня или нет. Могут не принять, у них там серьезный отбор. Но мне Инес Ригель дала рекомендацию, а у нее в партийных кругах большой авторитет.

Франц продолжил допрос:

– Она что, всем дает такие рекомендации?

– Нет, только мне.

– И за какие такие заслуги она дала тебе рекомендацию в партию?

– Ни за какие. Инес говорит, что у меня есть талант. А еще они собираются организовать в нашем университете ячейку Национал-социалистического союза студентов Германии.

– А это еще что такое?

– Это особое подразделение партии, специально для студентов. Инес говорит, что меня могут назначить руководителем этой ячейки, если я буду членом партии.

– И что должен делать руководитель такой ячейки?

– Пока не знаю. Руководить, наверное.

Франц взглянул на жену:

– Вот видишь, мать? Человек в партию вступает, а ты все боишься, что его еврейка окрутит. Так что наш Клаус хоть и поэт, но голову на плечах он пока еще не потерял. Бог даст, человеком станет!

Клаус понял, что допрос окончен, и направился к двери:

– Ну ладно, я побежал!

Эльза забеспокоилась:

– Ты куда?

– В университет!

– На ночь глядя?

– Еще не ночь, еще только вечер!

Клаус вышел из подъезда и энергично зашагал по мокрому тротуару. Конечно, ни в какой университет он сегодня уже не собирался, но и стыда перед родителями за свой безобидный обман юноша тоже не испытывал. Он шел бодрым шагом в ту заброшенную еврейскую квартиру, которую вчера показала ему Фанни, и старался не думать о том, что на самом деле могло случиться с ее бывшими хозяевами.

В вечерних сумерках лужи на мостовой казались бездонными, в водосточных трубах домов свистел холодный резкий ветер, а промозглый городской воздух дышал сыростью и дымом из каминных труб. Но Клаус не замечал осеннего ненастья: он шел на свидание с милой и наивной девушкой, и в предвкушении ее страстных объятий парню было весело и жарко.