Читать книгу В школьном лабиринте - Ольга Сергеева, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Нина Тимофеевна никогда не опаздывала. Уже прошло три минуты, а её почему-то не было. Почему? И с какой стати в дверь вошла восьмиклассница Настя и уселась за учительский стол?

– Ребята, пока Нина Тимофеевна в кабинете директора, я побуду с вами.

– А зачем её вызвали к директору? – полюбопытствовал почемучка Игорь Звонцов.

Настя пожала плечами.

– А я знаю почему, – загадочно обвела глазами ребят Таня Семёнова. – На неё Лидочкина мама жаловаться пришла…

– Жаловаться?! – удивились в классе. – А ты ничего не перепутала? Жаловаться на нашу Нину Тимофеевну?!

– Я ничего не перепутала! – обиделась Таня. – Мне моя мама сказала. Она тоже в кабинете директора сейчас…

Все знали, что мама Тани была заведующей районного органа опеки и попечительства. Просто так в школе она не появлялась.

– Рассказывай! – обступили Таню четвероклассники.

– А тут и рассказывать нечего! Это из-за Лидочки Февралёвой… – И все посмотрели на третью парту в первом ряду от окна. Где она? Нету! Может, пересела? Нет, не пересела. Лидочки в кабинете вообще не было!

– Не ищите её, ребята, – перехватив взгляды, сказала Таня. – Она больше не будет учиться в нашем классе. Лидочкина мама переводит её в другую школу.

– А почему? – спросил Игорь Звонцов. – Мы, кажется, её никогда не обижали…

– Училась она средненько, но списывать никогда не просила, – откликнулась отличница Люда Япрынцева. – Она всегда напоминала мне Марусю из повести Короленко «Дети подземелья». Такая же маленькая, тоненькая, как прозрачная былинка, как будто больная…

– Лидочка действительно часто болеет. – Тут Таня помедлила. – От недоедания…

Класс охнул! Как от недоедания?!

– Да-да, – подтвердила Таня, – такое в наше время ещё случается. И мама Лидочки тоже болеет от недоедания. Три месяца назад у неё открылось лёгочное кровотечение, и её увезли на скорой в какой-то туб… Тубпанцирь, кажется. А наша Лидочка осталась совсем одна…

– Ой, Семёнова, что-то ты больно много знаешь! – не удержалась восьмиклассница Настя. – И не тубпанцирь, а тубдиспансер! Это больница такая для туберкулёзников. А тебя просили чужие тайны разбалтывать?

Таня исподлобья посмотрела на Настю и, обидевшись, села за парту. Но ребята потребовали: «Рассказывай всё до конца!» И Семёнова сдалась:

– Ни Лидочка, ни её мама никогда и никого ни о чём не просили, – опасливо взглянула она на Настю. – Нина Тимофеевна случайно, от их соседки по дому, узнала, что Лидочка осталась одна, и сразу же после уроков пошла к Февралёвым.

– Совсем одна? Не может быть! – заволновались ребята.

– Может! – возразила Таня. – Нина Тимофеевна моей маме на приёме рассказывала, что, когда пришла к ним домой, Лидочка сидела в углу и молча смотрела в грязное окно. На вопрос, где мама, она ответила еле слышно: «В больнице». Нина Тимофеевна спросила, ела ли она что-нибудь сегодня, – Лидочка отрицательно покачала головой.

– А Лидочка ни разу не просила у меня ни пирожка, ни пончика… – заметил Жилкин.

– Да хватит уже со своими пирожками! Рассказывай, Таня! – требовали ребята.

– Какие пончики! – Таня сердито посмотрела на Жилкина. – Да там в раковине грудой лежали старые, давно не мытые тарелки, чашки и ложки. На голом обшарпанном столе – пачка смятых неоплаченных счетов за коммунальные услуги. Из-под щелястого пола с облупившейся краской тянуло сыростью и затхлым воздухом – квартира у них на первом этаже, над подвалом. Решать тут было нечего. Вот Нина Тимофеевна и сказала: «Собирайся, поживёшь у нас, пока твоя мама в больнице, а там видно будет». И Лидочка переселилась к учительнице.

Таня перевела дух.

– То-то я смотрю, Февралёва стала ходить в новой юбочке и блузке… – заметила ответственная за дежурство чистюля Света Алексахина.

– И банты в косичках стали часто меняться. То розовый, то белый, то голубой, – повернувшись к ней, уточнила модница Наташа Загоруйская.

– Вот, значит, в чём дело… – поскрёб в затылке Витюня Жилкин и от волнения потянулся за пончиком, но староста Тамара Большакова так строго посмотрела на него, что Жилкин отдёрнул руку от пышного дружка.

И тут умную Тамару как осенило!

– Ребята, а помните, Нина Тимофеевна неожиданно сказала, что торопится на субботник? – Четверташи дружно закивали. – Я ещё подумала тогда: что за субботник в феврале? – И все вопросительно посмотрели на Тамару, а потом – на Таню.

– Просто нашей Нине Тимофеевна горько было смотреть на запущенную квартиру, – объяснила Семёнова, – и они с мужем решили устроить генеральную уборку.

– Это чтобы к возвращению Лидочкиной мамы из больницы им было приятно жить в чистоте и красоте?

– Ну да, – подтвердила Таня. – Геннадий Николаевич перебрал и остругал доски, покрасил пол, прибил купленные книжные полочки, на входную дверь взамен раскуроченного замка навесил рильный.

– Ригельный! – опять поправила Настя. – Это замок такой с выдвигающимися металлическим стержнем.

– Вот-вот! – согласился Игорь Звонцов. – У нас дома тоже такой.

– Не перебивай, Почемучкин! – зашикали ребята. – Таня, продолжай!

– Ну вот. Вместе всей семьёй Сафонниковы побелили потолок, поклеили обои на стены. Лидочка смотрела и радовалась, как Нина Тимофеевна почистила окна, пошила на них недорогие, но красивые тюлевые занавески. Про посуду и говорить нечего – почти всю заменили на новую. За три последних месяца оплатили коммунальные счета… Каждую неделю навещали Лидочкину мать в больнице, а через знакомую медсестру передавали дефицитные лекарства на капельницы и уколы…

– И всё это Сафонниковы делали на свои деньги?! – удивился скуповатый Жилкин.

– А то на чьи же? – ответил ему Игорь Звонцов. – Тут и ежу понятно!

– Я бы, наверное, не смог… – задумчиво произнёс Жилкин и перевёл взгляд на окно.

Холодное майское утро дохнуло северным ветром – да так, что рано убелившаяся цветами черёмуха резко качнулась и высыпала на карнизы целый ворох снежных лепестков.

– И всё это время Лидочка молчала, ничего не говорила про то, что в её жизни наступила такая перемена, – заметила проницательная Люда Япрынцева.

– Зато её мама не промолчала… – с грустью откликнулась Таня. – Сегодня она пришла к директору школы, чтобы объявить, что наша Нина Тимофеевна – наглая воровка, пробравшаяся в её квартиру с целью завладеть жильём, а дочь Лиду отнять у неё и передать в детский дом!..

– Как же так?! Этого не может быть! Нашей Нине Тимофеевне ничего чужого не надо! Она своё отдаст!

– И квартира у неё, и дети, и даже внуки свои есть!

– И тетрадки нам покупает, и бланки для грамот, и сладости для именинников… – заволновались ребята.

– А что же Лидочка?! Неужели она ни слова не сказала в защиту своей учительницы?! – не выдержала восьмиклассница Настя, которая до этого только удивлялась да головой качала. – И неужели директор поверит в эту неправду?!

– А может, нужно было спросить разрешения у матери Февралёвой? – неожиданно высказалась Соня Косицына.

– А разве добро ждёт, чтобы его пригласили? – возразила Настя. – «Давайте, скажет, сначала переговоры проведём, а потом уж я за дело возьмусь…» Смешно! Эта мамаша испугалась сама не знает чего! – хлопнула ладонью по столу восьмиклассница. – Меня Нина Тимофеевна тоже учила. У них большая дружная семья и своя дача за городом. Может, она не сразу в органы опеки обратилась или директору ничего не сказала? – задумалась Настя и посмотрела на висящие над школьной доской часы. – Так добро и не кричит никогда о своих делах…

За дверью в коридоре послышались неторопливые шаги.

Ребята, дотоле сбившиеся в тесную кучку вокруг Тани, разлетелись как воробьи.

Нина Тимофеевна вошла в класс. Встала перед выпрямившимися, как листочки перед травой, третьеклассниками. Хотела привычно улыбнуться и… заплакала.

Огорчённые дети, сердца которых сразу же заплакали вместе с ней, не смели шелохнуться и продолжали, выпрямившись ещё больше, стоять перед своей любимой учительницей. Даже упитанный Витюня Жилкин не полез за пончиком в парту. Даже бойкая говорушка Соня Косицына, набравшая было воздуха в грудь, чтобы выпалить имена отсутствующих, сделала шаг назад да так и замерла в порыве. Двадцать семь пар широко раскрытых глаз смотрели на учительницу – высокую, статную, седую, одетую в мягкий бежевый жакет с белыми узкими манжетами на рукавах и в чёрную юбку. Дети силились, но не могли понять этот вовсе не сказочный взрослый мир. Они только почувствовали, что сегодня утром произошло что-то несправедливое. Да-да, несправедливое! Потому что их учительница – всегда ровная, выдержанная, самая добрая, самая справедливая – плачет! Такое и представить невозможно! Учительница – и плачет!

Промокнув глаза платочком, Нина Тимофеевна не окинула, как всегда, всех строгим, но лучистым взглядом, а тихо, глядя куда-то вдаль, сказала: «Здравствуйте! Садитесь!»

Но дети продолжали стоять.

Видно было, что она изо всех сил старалась сдержаться – и не могла. Только убелённая сединой голова легонько покачивалась из стороны в сторону, да в нависшей тишине раздавались всхлипы учителя, чьё золотое сердце всю жизнь летело навстречу к любимым детям. Бескорыстно откликалось на каждый, даже неслышный зов о помощи. Звало за собой к свету и добру… И вот теперь, хлестнув наотмашь, его как будто схватили цепкими когтями, остановили и приказали замолчать.

Ветер снова порывисто стукнул в окна, так что белая черёмуха прильнула зелёными листочками и гибкими ветвями к стёклам.

Класс продолжал стоять, как молодой часовой, которому доверили самый главный пост в его жизни – сердце учителя. Когда, едва заметно кивнув, Настя тихонько вышла из класса, староста Тамара Большакова достала что-то из портфеля и, бесшумно подойдя к Нине Тимофеевне, положила на учительский стол.

Это было большое красное яблоко, завёрнутое в фольгу.

Майское солнце, на секунду вывернувшись из-за туч, ударило тонким розовым лучом в окна, и яблоко загорелось на свету.

– Мы вас никому в обиду не дадим! – твёрдо сказала Тамара, и весь класс вытянулся ровной молодой изгородью в ответ.