Читать книгу В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь - Пиня Копман - Страница 2

Когда вернулся Базилио я не слышал. Да и сам проспал до позднего утра. Сходил умылся и оправился, потом спустился на кухню и взял кувшин молока, хороший кус хлеба и пару ломтей твёрдого сыра. Не раз читал еще в прежней жизни, что твёрдый сыр стали выделывать лишь в XVI веке. Врут историки! Даже небогатые люди тут едят твёрдый сыр. Правда, нечасто. Но я о завтраке.

Все же мы еще не знатные особы. чтобы спать до полудня. Перекусив сам, и оставив завтрак сестричке, спустился в конюшню и вывел своего жеребца на прогулку. а когда вернулся, как раз застал Базилио, сползающего во двор с самым сонным видом. Базилио слабо помахал мне рукой. Вид он имел очень неважный. Похоже, ночью не спал. Пить он точно не мог, слишком хорошо я его закодировал. От любопытства у меня аж кулаки сжались. Наконец, усевшись в тени раскидистой оливы, что росла во дворе гостиницы, карлик заговорил:

"Лео, ты мне должен! Поверь, такую работу не смог бы проделать никто и за месяц, а я справился за одну ночь. Я начал с Домитилы. Помнишь ту основательную женщину в хамаме? Кто еще, кроме банщиков, знает всю подноготную дворца? Она, между прочим, дворянка. Жена бывшего офицера. Ох, какая дама! Но во всей Альгамбре давно некому было её оценить. Мужчина-банщик, её муж, и, к её глубокому сожалению, кастрат. Иногда мавры так поступали с пленными христианами. Клеймят как раба и… Его рабом отвезли в Фес (Марокко), где он и стал банщиком. Потом Домитила его нашла и выкупила. Мужик хороший, и банщик умелый, но, сам понимаешь… Зовут беднягу Алесандро.

Короче, принц Хуанито, представь, действительно до сих пор девственник. Просто поразительно! И это всё его цербер, дон Хуан де Сопато виноват. Не позволял ничего! Когда принц в Гранаду приехал, этот Сопато сам к Домитиле пришёл и под страхом смерти запретил к пацану подпускать девок. Дуб-дубом. Крепкий, но тупой. К счастью, его вроде как отстранили, и уже навсегда. Какое-то время к принцу приглашали одного придворного шаркуна, французского музыканта. Не помню, как звали. Так вот, этот француз учил принца музыке и танцам. А Хуан, оказывается, это дело, в смысле музыку, очень любит. Так этот француз был партнёром вместо дамы. Ты знаешь, есть такие мужики… Ну и музыканты и певцы ему под стать.

Уж прости, что скажу, но королева Изабелла – дура! Мальчик не только не умеет ничего с женщинами, но ничего и не знает. В 14 лет! У него свой круг друзей, которых Изабелла одобрила. Так вот, она сама им запретила вести в его присутствии разговоры о женщинах и о любовных отношениях. Нет, ты представляешь, сама королева говорит пацанам: «При моём сыне о блядях и о потрахушках ни слова!» Так что у тебя серьёзные проблемы. Но благодари Творца, что послал тебе меня! Сейчас я могу предложить сразу три варианта. Первый самый легкий:

Ты проводишь с принцем какую-нибудь тренировку. Маркиза может тебя подвести к Хуану как воина.

После тренировки вы идёте в хамам. Там Домитила предоставляет для услуг лично тебе одну из своих помощниц. У неё есть, конечно, и дворянки для обслуживания королевы и её круга. Но имеется и пара девок из бывших мусульманских рабынь. Но тут есть некоторый риск. Эти девки обслуживают в хамаме людей Чакона. И за ними, и за девками следит лекарь, но мало ли что? И, главное, Домитилу могут наказать. Да просто на улицу выкинуть!

Я поторопил: "Ну, а второй вариант?"

Базилио почесал подбородок. Волосы под носом и на подбородке у него почти не росли.

Он начал издалека: "Изабелла – дама энергичная и своенравная. Те, кто знает её с молодости, как-то приспособились. Но иным это не по нраву. У неё два десятка женщин с титулом «dama de honor» (фрейлина) более-менее приближённых дам. Но дворян в Кастилии много, и каждый старается своих ввести в круг королевы. Там такие интриги, Боже сохрани! И вот из этого круга постоянно то одна, то другая дама выбывает. Кто-то просто не выдерживает напряжения. Пару лет назад ушла из фрейлин баронесса Инесса де Карденас, родственница Чакона. Она вдова тридцати с небольшим лет. Но смотрится – ого-го! Детей не завела, себя блюла, ни в каких интригах и скандалах не замечена. Может, потому и ушла из придворных. У неё есть поместье в Куэнке, но полгода назад приехала в Гранаду, к своей подруге. У них на двоих дом в Аль Байсине. С Домитилой поддерживает связь. У вдовушки был любовник, молодой офицер из гвардейцев. Но около года назад в стычке с морисками получил тяжёлую рану, и уехал в своё имение, куда-то на север. Инесса вовсе не хочет вновь замуж, но жаждет излить свою нежность на кого-то помоложе. Ты бы ей тоже вполне подошёл, но если принц Хуан будет рядом, то её и на двоих хватит. Ну а проблема: стоит ли принца с самого начала погружать в эдакий разврат. И, что немаловажно, как отреагирует набожная королева? Ну, в смысле её бывшая фрейлина… А третий вариант…"

Тут Базилио посмотрел на меня, на небо, на здание гостиницы. Взгляд его стал скользким. Он встал и сказал: "Пить хочу! Давай сходим на кухню и выпьем чего-нибудь. Сойдёт любой сок, молоко или хоть вода" И тут же быстрым шагом устремился к кухне. Это было неправильно. Сразу завопило чувство обиды. Такое впечатление, что человек, которого я считал другом, стал во мне сомневаться, и теперь не знает: доверять – не доверять? Я быстро пошёл за ним следом. Неприятности лучше встречать лицом к лицу, чем подставлять им спину. Базилио выпросил у Клары на кухне кувшин молока, и пил с таким увлечением, но при этом так медленно, что мои подозрения почти переросли в уверенность. Видно, карлик одним глазком подсматривал за мной. Когда во мне начала закипать злость он отставил кувшин и спокойно сказал: «Ну да, ты прав! Третий вариант еще более сомнительный. Успокойся, и я тебе кое-что объясню».

Мы опять вышли во двор, подальше от чужих ушей, сели в тень дерева. Базилио начал издалека: «Помнишь, я рассказывал тебе, как на время потерял себя, а потом очнулся в Гранаде? Было это шесть-семь лет назад. Нашелся добрый человек, который тогда меня поддержал, стал моим другом. Он тоже грек, но принял мусульманство еще лет тридцать назад, когда совсем безусым был. Работал он кожевенником, и были у него жена и маленькая дочь. Когда испанцы взяли Малагу пять лет назад, они перебили там почти всех мусульман, особенно не из мавров. И было понятно, что Гранада на очереди. Тогда он на какое-то время укрылся в пещерах за городом. Там его жена умерла, и он остался с дочкой на руках. А потом свёл знакомство с одной вдовушкой. Её муж был из тех, кто бился в этих местах с маврами. Не дворянин, но был сержантом-лучником, из валлийцев. Муж погиб, а его вдова получила от королевы небольшое пособие. Ну и заняла освободившийся дом почти в центре Гранады. Открыла там кожевенную лавку, и приняла моего друга сперва в работники, а полгода назад, когда он принял католический обряд, и женила на себе. Сама вдова детей не имела, и вначале приняла девочку, как дочку. Но, видно ей что-то такое наговорили, или сама баба свихнулась, но, похоже, стала ревновать мужа к его дочке. И потребовала срочно выдать её, дочку то есть, замуж, или сдаст их обоих инквизиции, как ложных христиан. Мой друг, – золотая душа, но волей слаб. Нет, чтоб поучить дуру ремнём, или палкой. Пришел мне жаловаться, что девочка только два месяца как прошла конфирмацию. А хозяйка его, мало, что змея, так еще баба жадная. Ищет, кому бы девчонку продать под маркой замужества, и подороже. И есть уже двое покупателей. Один купец, сплошной кусок сала. Вдовец, у которого слюнки при виде девочки текут. Предлагает 30 флоринов. Второй – совладелец корчмы. Он готов дать вдвое больше. Только мутный это тип. Друг мой говорит, что тот связан с цыганами, которые живут в пещерах на Нечестивой горе. И девочку запросто может им потом перепродать. Или заставить в корчме посетителей телом обслуживать. Короче, я знаю, что тебе должен 100 флоринов, и не могу пока отдать. А сейчас можно было бы девочку выкупить за сотню флоринов. Ну, не замуж, конечно, а нанять в услужение. Будет горничной для Анны Розы. Ну ты понял?»

Я не понял, о чем ему честно и сказал. Я, конечно, рад бы помочь другу. Но у мня нет таких свободных денег. И не в таком я положении, чтобы нанимать горничную Анне Розе. Мы здесь вообще на птичьих правах. За ликёры мне никто не платит. Граф Дезире про долг в 400 флоринов подзабыл. И где эта горничная будет жить? Вот, кстати, у Базилио наших чудных средств ни для кожи, ни для нервов никто из дам еще на медяшку не купил. Тут Базилио мне кое-что разъяснил. Граф, оказывается, еще в четверг, за день до аудиенции, передал вексель в контору Сантанхеля. Оплата будет сегодня или завтра. И секретарю уже дано указание на передачу мне четырёхсот флоринов. Причем на 200 флоринов золотом, а на остальные 200 флоринов векселями на моё имя на ту же контору. Об этом ему, Базилио, сообщил сам дон Педро сегодня утром. Так что я богач и у меня денег куры не клюют. Ведь кур совсем нет. Что до горничной, то, поскольку мы её зарплату отдадим её отцу, то ей платить не нужно. Жить она будет в нашей гостинице, спать в одной комнате с Анной Розой. Питание, – оно у нас бесплатное, точнее за счет графа. Так что с нас только более-менее приличная одежда. А нужна эта горничная, чтобы мелькать перед глазами принца. И там уже возможны варианты… То есть показать Хуану и зрелую розу, и бутончик. И посмотреть, как он отреагирует… Мне идея понравилась. Ага, я циник и карьерист. Хочу стать графом!

Видно, взгляд у меня был какой-то отстранённый, и Базилио разъяснил: «Я почему боялся тебе этот вариант предлагать? Ты же идеалист. Если принц возжаждет девочку, можешь ему и в морду дать. Но, ты подумай о самой девочке. Ей шестнадцать лет. Самое время замуж. Но приданого-то нет. А влюблённый принц – это очень дорогие подарки, обеспеченное будущее… А если дело до беременности дойдёт, королевская кровь – не водица». И он еще минут десять меня убеждал в пользе для простолюдинки от связи с принцем. Впрочем, для нынешнего времени это и вправду дверь в обеспеченное будущее.

Через пару часов дон Педро пригласил меня к себе и вручил сундучок, в котором было 200 золотых флоринов и два векселя на контору Луиса Сантанхеля по 100 флоринов каждый.

К полудню я передал Базилио 100 флоринов. Как бы не повернула Фортуна, 100 флоринов во спасение невинной души от "прелестей" насильного брака – невеликая плата за мой грех изменения истории как минимум Испании. А может, чем чёрт не шутит, и всего мира.

А сам я, опять надев кольчугу, и распределив кинжалы, поехал в Альгамбру.

К Беатрис де Бобадилье меня провели сразу. Видно, вопрос с принцем стоял остро.

Я доложил, что дед позволил мне действовать по-своему усмотрению, и предложил все три варианта растления. Объяснив минусы первых двух, про третий, с горничной сказал, что он тоже не безупречен. Я не знаю о чем думает, и что чувствует принц Хуан, и лучше бы мне с ним познакомится и пообщаться хотя бы несколько дней. Тогда и можно выбирать вариант, более подходящий конкретно для него. И уже затем принимать меры предосторожности.

Беатрис похлопала меня по щеке, назвала "умным мальчиком, точь-в-точь как дед", усадила в кресло и велела ждать, сколько бы не пришлось. А пришлось долго. К счастью, обо мне не забыли. Через полчаса после ухода маркизы слуги принесли кофейник с кофе и полный поднос различных пирожных. Кофе был великолепный, заваренный по-арабски. Причем был принесен и кувшин с холодной водой. Со слугой, который мне всё это принёс поговорить не удалось. Зато еще через пару часов меня отвели в садик, где я был принят королевой и её сыном.

Изабелла выглядела озабоченной. А принц… симпатичный мальчик, который выглядел, пожалуй, чуть моложе своих 14-и лет. Худощавый, с очень бледной кожей. Нижняя губа немного скошена, как будто прикушена. Он не был астеником, но где-то близко к границе. Красивый юноша, с большими глазами, зеленоватыми, как у отца.

Стоит ровно, как солдат на посту. Это его мать так выдрессировала? И одет он… как-то слишком торжественно: котарди из серебристой парчи с коронами и птицами, парчовые штаны до колен с золотым позументом, белые нижние шоссы и туфельки тоже с парчовым верхом. Пышные, чуть вьющиеся, рыжеватые волосы почти до плеч, сверху поддерживает серебряный, с золотой насечкой обруч. Да, очевидно видны черты отца. Но и энергичность матери.

Изабелла благосклонно приняла моё приветствие, и четко сформулировала задание: "Сеньор Леонсио! Своими знаниями и умениями, а также поведением, Вы заслужили наше доверие. Мы поручаем Вашему вниманию самое дорогое достояние обоих королевств, нашего сына, принца и наследника двух корон. Вам надлежит познакомить нашего сына с возможностями лучников, а также с теми воинскими умениями, в которых Вы преуспели. Мы надеемся, что при этом Вы проявите те лучшие качества идальго и верного сына матери нашей, католической церкви, которые вы проявляли до сих пор. Следуйте теперь за нашим сыном, и да благословит Вас Бог!"

Такое вот было напутствие. По кивку королевы принц Хуан пошел к выходу из зала. А я, вновь упав на колени, поднялся и пошёл вслед за ним. Четыре коридора и две лестницы спустя мы вышли на площадку примерно 10 на 10 метров, закрытую с трёх сторон стенами, а с четвертой, – колючим кустарником. Половина площадки была выложена квадратными каменными плитами, практически без зазора. Вторая половина засыпана песком. Вероятно, одна часть площадки назначалась для фехтования, вторая, – для борьбы. Принц остановился примерно в середине фехтовальной части, четко повернулся к мне лицом и сложил руки на груди. Вся фигура – однозначное отрицание. Мол, мать мне тебя навязала, но мне ты не нужен и не нравишься. Ожидаемо. Мальчишка Леонсио, наверно бы обиделся, и тоже встал в горделивую позу: мне, мол Королева поручила, а она старше тебя! Мальчишка Мисаил обиделся бы тоже, но виду не подал, а стал придумывать, как принца за гордыню наказать.

Я, психиатр с огромным стажем, только улыбнулся про себя, склонился в поясном поклоне, сжав в руке барет, и сказал: "Ваше высочество! Видит Бог, я не выпрашивал такого поручения. Однако и отказаться я не могу. Королева Изабелла не только моя государыня и величайшая из женщин нашего времени. Она еще и величайшая святая, не пожалевшая своего королевского чуда для излечения моей несчастной сестры".

Ага, его таки проняло. Руки опустил и голову наклонил. Даже рот чуть приоткрыл. Ему, видно, никто не рассказал о королевском чуде. Это удачно. Мать он, конечно, уважает и даже любит по-своему. И принимает её королевскую власть. Но и тяготиться этой властью. А тут вот оно что: мать его еще и святая. А это для любого испанца-католика дело особое. И я уже не надзорный с палкой, который принуждает его делать что-то, что ему не очень по душе. Я верующий в его мать, как он сам верит в Бога. То есть мы тут братья-верующие.

И я это "братство" сей момент подтверждаю: "Поэтому, хотя я и вижу, что моё присутствие и моя миссия Вас, Ваше Высочество раздражает, я не могу просто уйти. Душа не позволяет. Умоляю Вас потерпеть только два дня. Я покажу Вам всё, что умею как лучник, и расскажу всё самое важное из того, что знаю о воинском искусстве. После этого я смогу удалиться с чистой душой".

Ну вот, это он тоже понимает: Честный брат-верующий: помолился, и ушёл с чистой душой.

Тут я повернулся, чтобы уйти, и стал высматривать в нескольких похожих арках дверь, через которую мы вышли на эту площадку. На самом деле я точно знал, где она. Но принцу показал некоторую беспомощность. Добрый подарок его самомнению.

И принц тут же простивший и мать, и меня, навязанного ему, но не виноватого в том, окликнул: «Сеньор эээ… Леонсио! Погодите! Раз уж Вы всё равно тут, покажите мне, то, что должны показать!»

Голос у принца высокий по-мальчишечьи, но уже с некоторой хрипотцой. Ломается его голос. Самый тот переходный возраст, однако! И еще… выговаривает слова он чуть невнятно, пришепётывая. Эх, Изабелла! Вечно в дороге, вечно в делах. Небось, и когда беременна была … Вот у сынишки и проблемы со здоровьем.

Я обернулся, изобразил крайнее смущение: опустил глаза, слегка наклонив голову, руки полусогнуты, переминаюсь с ноги на ногу.

«Ваше высочество, я же не знал… И лука своего я не брал… Ну, смотрите: Вот есть по крайней мере три места, откуда хороший лучник мог бы пристрелить любого на этой площадке, и Вас в том числе, простите еще раз: от зубцов той стены, которая за кустарником, из кроны кипариса, который виден над ней, и из бойницы башни слева от кипариса. Правда, оттуда – только из хорошего лука, или башенного арбалета». Я намеренно построил фразу так «по-простонародному», давая понять Хуану, что я не «наставник», а просто «умелец», ну вроде сапожника, или столяра.

Принц посмотрел на места, которые я указал, и отрицательно покачал головой: «Сеньор Леонсио, вы шутить изволите? До той башни больше двух ристалищ (больше330 метров). Мой наставник мне рассказывал, что у мавров на надвратной башне одного из замков стоял большой арбалет, который… Он метал стрелы на четыре сотни шагов, но обслуживали его четыре мавра». Я еще раз оценил дальность и угол наклона, и нагло спросил: «Ваше Высочество, а хотите пари?» Принц пожал плечами: «Пари? Что такое «пари»?» Я прикусил язык: чёрт его знает, когда это слово появилось? Но смело объяснил: «А это французское слово, означает «спорить под заклад». Так вот, я ставлю свой кинжал из толедской стали, против Вашего слова, что не будете на меня сердиться за уроки и поучения, а будете всё спокойно и внимательно выслушивать. А спор о том, что из бойницы той башни я поражу мишень на этой площадке из лука». Глаза принца Хуана загорелись. Ему еще не доводилось спорить. А тем более спорить с закладом. Да и кто бы посмел?

Я! Я посмел. Дед мой это называл «пацанский спор». Ну, это когда мужчина вдруг ощущает азарт, такой силы, что хочется всем рискнуть. По сути, принц ничем не рисковал. Но это разве важно? Сейчас нас с ним объединял азарт.

Я сказал: «Ваше Высочество, можно это дело отложить до завтра. Или, если у Вас нет важных дел, я съезжу домой за своим луком и стрелами, и часа через два вернусь. А Вы найдёте копьё, или алебарду, и глиняный горшок, чтобы сверху нацепить» Принц, однако, меня притормозил: «Погодите, сеньор Леонсио! Зачем Вам домой? Это башня – Терсана (арабск. Арсенал). Там и копья есть, и луки. А вот Вас без меня в неё не пустят».

Я, если честно, не ожидал от тутошних гвардейцев дисциплины и бюрократии. Но… Вход в башню был через казармы. Пока вызывали начальника караула. Пока он согласовывал: можно ли пускать принца и его сопровождающего… Пробиваться через бюрократию в королевском дворце – это как в моё время получить разрешение на охоту. Я так хорошо знаю это, потому что разрешение на охоту, в числе десятка инстанций, подписывал психиатр, то есть я. Эх, смешно вспомнить! Но вот мы в арсенале. Что сказать? Луков здесь много, и есть высочайшего качества. Два из них были вообще великолепны. Один китайский, вычурный из четырёх пород дерева, с драконами на изгибах. Просто произведение искусства. Но этот из тех, которые должен возить отдельный оруженосец, настолько он сложен в перевозке и хранении. Второй, – это монгольский, точнее, конечно, среднеазиатский, клееный лук, в основе которого склейка светлого тиса, жесткого черного дерева, сухожилий и роговых пластин. Такой лук мастер делает три года. После каждой склейки его частей они высушиваются в особом режиме под натяжением по нескольку месяцев. На «животе» моего лука такие же пластины. Они из рогов архара, это лучшая кость для луков. А белые слоистые полоски на «спине» монгольского лука, – это жилы архара. Наконечники на крыльях бронзовые, для утяжеления, с затейливой чеканкой. Это не для красоты, а для постепенного увеличения скорости толчка стрелы. С XX века для той же цели используют блоки, через которые натягивается тетива. На один из наконечников привязана особым узлом тетива. Она свита из шёлковых нитей, шелкопряд для которых выращивают в отдельных тутовых рощах. Этот лук выгнут в обратную сторону на три ладони. Я пытаюсь его согнуть. Увы, слишком тугой. Натянуть этот лук непросто – это всё равно что поднять от плеча вверх гирю килограммов на 60. Мне до этого лука расти и качаться ещё лет пять. Я, вздохнув, подобрал отличный лук поскромнее, по руке, взял три безупречных стрелы с круглым наконечником (шилом) и прямым жёстким оперением. А принц тем временем распорядился послать солдата установить в дворике копьё и нацепить на него горшок. И вот мы у бойницы, из которой видна тренировочная площадка за колючими кустами. Всё бы хорошо. Отличное освещение, уклон примерно 15 градусов. Не сказать, что я был уверен на 100%. Это же был не мой лук. Да и случайный порыв ветра на таком расстоянии может отнести стрелу даже на метр. Но я оценил силу и направление ветра. На левую руку, вместо наруча, намотал платок. Пару выстрелов – руку не повредит. Но на площадке стоит солдат-идиот. Он держит копьё, на которое сверху надет горшок, приподнял голову и пялиться на башню. Его каска сдвинута на затылок. Если я попаду, а я таки попаду, осколки горшка могут солдата и глаз лишить. Об этом я и сказал принцу. Тот хотел уже идти искать посыльного, чтоб передать распоряжение дурачку отойти от копья подальше. Но я отговорил. Первая стрела всё равно для пристрелки, и я послал её чуть пониже. Ни лук, ни чуйка лучника не подвели, и стрела воткнулась в одном шаге перед солдатом. Тот наклонил голову, уставившись на неё. И тогда второй стрелой я разбил горшок.

К моей удаче, порывов ветра не случилось. Принц зааплодировал. Я поклонился.

Затем я сдал лук и оставшуюся стрелу коменданту арсенала (!). Потом мы договорились, что завтра утром, через час после заутрени, я буду ждать Хуана у выезда из Альгамбры, и мы поедем за город, где я покажу все, что нужно знать начинающему командиру о возможностях лучников. Я попросил его перед выездом немного поесть, то есть разделить с кем-нибудь хлеб. Не стал никого искать и никому докладывать об успехах. Рановато. Завтра покажет.

Когда я вернулся в гостиницу, в приёмной комнате наших апартаментов сидели Базилио и некто в куртке из неокрашенной шерсти серого цвета, подпоясанной, однако отличным, шлифованной кожи, ремнём. Невысокий, но широкоплечий, почти квадратный мужчина с лицом Перикла, как на герме работы Кресилая. То есть красавец, которому только императоров и играть в кино: прямой нос, четко очерченные брови и губы, жёсткий подбородок. Разве что бородка жидковата, да и сверху лысина. Ну, и взгляд серых глаз мужчины был не мужественный, а мягкий, как у Мадонны какой. Когда Базилио соскочил со стула и стал меня представлять, мужик бухнулся на колени.

Вот этого еще не хватало!

Оказалось, Базилио переговоры сорвал. И он тут же вернул мне мешочек с сотней золотых. Этот пройдоха, ловкач, умник, промахнулся с простой вдовушкой.

Владелица кожевенной лавки, оказывается, знала, что её нынешний муж когда-то спас, приютил, а потом и вернул к жизни полубезумного карлика. И когда тот приехал «выкупать» девочку, она его слушать не стала, на порог не пустила, да заодно и мужа своего из дома выгнала. И сказала, что завтра же отдаст девчонку кабатчику. Почесав в затылке, я пошел к дону Педро советоваться. Пришел, естественно, с бутылкой своего «Абсента».

Граф Дезире изволил дрыхнуть. Сиеста, однако.

Так что, выслушав меня и приняв подарок, дон Педро поставил бутылку на стол, извлёк из ящичка два хрустальных стаканчика с чудной резьбой, и налив себе и мне, начал творить.

Он составил договор между мной, сеньором Леонсио Дези де Эскузар, и членом гильдии кожевенников города Гранады, Геласием, сыном Власа, о том, что, что оный Геласий передаёт свою родную дочь, Агату, девицу 15 лет, указанному сеньору со всеми правами отца и опекуна по законам «Adoptio», получая за неё оплату в 39 тысяч мараведи.

Указанный сеньор принимает девицу Агату в свой род, принимая обязанности по обеспечению питанием, одеждой и жильём. Указанная девица Агата обязана подчиняться главе рода, в соответствии с обычаями и законами.

Далее шли заковыристые условия о нарушениях, об оспаривании прав и убытках, со ссылками на законы и ордонансы. По ним получалось, что оспорить договор – ни-ни, а ежели что, то я весь в белом, а Геласий и его дочь чуть не навечно в долгах.

Ну и в завершение Геласий получает при подписании договора 39 тысяч мараведи, что подтверждают подписи – моя, Геласия, и свидетелей: сеньора Педро де ла Плана и Жермена де Шинуй (это формальный хозяин гостиницы).

И наконец, дон Педро накапал ниже текста розового воска и придавил своей личной печатью, а я рядом придавил своим перстнем, который тоже был печатью.

Я при доне Педро передал Геласию, этому греку с добрыми глазами и профилем Перикла, 93 золотых флорина.

Возраст девицы в договоре занизили, потому что отец может продать дочь по переуступке (адоптио) лишь до её 16 лет. А документов о рождении после войны не сохранилось.

Меня это как-то не обеспокоило. Ну, подумаешь, купил родственницу! Крепостных в Росси, вон, до середины XIX века продавали.

Но и это было еще не всё.

Далее мы с Базилио спустились во двор. Он подготовил наших лошадей, и еще одного своего конька: туда отвезти Геласия, а обратно – Агату. А я попросил у десятника наёмников, Генриха, одного наёмника нам в сопровождение в город, для солидности. Но он сам вызвался съездить – и для разминки, и из интереса.

Мы поехали не к дому Геласия, а к дому «майора», старосты квартала. Геласий его вызвал, а я коротко объяснил ситуацию, и попросил помочь, гарантируя благодарность. Староста оказался дедок лет шестидесяти, в забавной вязанной многоцветной шапочке, вроде барета, и абé, – длиннополом арабском плаще из отлично выделанной светло серой замши, без рукавов, но с прорезями для рук, с выпушкой по швам. Назвался он Перес Лансеро. Он завел нас в дом, усадив в передней комнате. Вытащил большую и толстую книгу, и сделал в ней какую-то длинную запись. Потом заставил расписаться сначала Геласия, потом меня. Сообщил, что девица Агата переходит под мою полную власть.

Даже забавно: рабства нет, а детей продают.

Вот теперь мы все поехали к дому Геласия. Точнее, к лавке его жены. Дверь лавки была заперта, ставни закрыты и, видно, тоже заперты.

Минут пять майор стучал в дверь лавки и вызывал Имелду. Потом минут десять переругивался с нею. Дверь открывать она отказывалась. Мы уже все спешились, и я передал поводья своего коня Базилио.

Потом вдруг из дома послышался дикий девичий крик. Я крикнул Генриху: «Выноси!» и сам кинулся к двери. Но первым успел Геласий. Кожевенник вышиб дверь как картонную, и ворвался в дом. Там завязалась борьба. Потом внутрь ворвались я и Генрих. В стороне от двери, прижавшись к стене стояла крупная женщина в чем-то белом. А на полу боролись друг с другом Геласий и мужик. Мужик был гол по пояс, его спина, руки, плечи и лицо, всё заросло черной жёсткой шерстью, так, что был он похож на огромного медведя. Он уже подмял Геласия под себя и размахнулся огромным кулаком, намериваясь прибить. Чуть в стороне лежала на полу в разорванном платье девочка, ну, точнее девушка подросток. Генрих подошёл к борющемся на полу и двумя молодецкими ударами по голове вышиб дух из человека-медведя. Потом помог встать Геласию. Взгляд, которым «добрый» Геласий смотрел на женщину, не обещал ей ничего хорошего. Майор посмотрел на человека-медведя и вдруг проявил вовсе не стариковскую прыть. Он схватил за шиворот Геласия и крикнул ему прямо в ухо: «Давай свои ремни! Все ремни давай!» И Геласий покорно вытащил ремень из штанов, потом тот ремень, которым была подпоясана его сермяжная куртка. А старик сперва захлестнул один из них за правую руку человека-медведя, а второй каким-то сложным узлом завязал на щиколотке его левой ноги. Потом точно наоборот связал левую кисть с щиколоткой правой ноги. Схватив со стола большую деревянную ложку, он всунул её в место, где ремни перекрещивались и стал крутить, пока ноги и руки этого мужика почти не соединились. Потом Лансеро Перес и с себя стащил ремень и перехватив им шею связанного, подтянул к узлу на спине.

Сев на пол, дедок снял свою странную шапочку и вытирая пот, облегченно вздохнул. А я вспомнил, как мой, Шимона, дед мне рассказывал про страшные «лагеря» в России, где непокорных вязали вот так, только наручниками. Называлось это «Ласточка», «Крест» и «Морская звезда».

Отдышавшись минуту, майор сказал: «Какой денёк выдался, сеньор Леонсио! Этот человечек, – преступник, которого уже неделю разыскивает алькальд за убийства и грабежи. Он главарь банды цыган, и зовут его Мигель. За сведения о нём объявлена награда в двести мараведи. Имелда, а теперь расскажи, кем тебе приходится этот добрый человек?»

Женщина была очень спокойна, будто и не в её доме только что произошла схватка. Она сказала: «Никем он мне не приходится. Он за пару минут до вас, сеньор Лансеро, в лавку зашёл. Потом приставил мне ножик горлу. И сказал, чтоб я ни за что не открывала».

Майор поднялся с пола, внимательно осмотрелся, вытащил из сапога мужика-медведя длинный хищный нож в ножнах, покачал головой, и потом спросил: «А что, Имелда, ты всегда в лавке в нательной рубахе сидишь?» Женщина пожала плечами: «А что, нельзя, что ли?» Старичок покачал головой и сказал: «Ну, не хочешь говорить, – твоё дело»

Потом он обратился ко мне: «Сеньор, Вы уж простите, но дело это больно важное. Не могли бы Вы послать своего человека ко мне домой. Это, значит, чтобы он моего сыночка мне на подмогу позвал. Сыночка Гомером зовут. А сынок пусть деверя с собой берёт и меньшóго братца деверя. Дело то, получается, семейное. Вам всего ничего потерпеть, покуда мои придут. А Вы, сеньор, пока дочку-то Вашу вон, на лавку положите. Да прикройте чем. Негоже юной девице так на полу лежать»

Я немного не понял. Почему дочку? Но как-то не захотелось во всё это вникать.

Девочка, юная блондинка, и вправду лежала неприглядно: платье задралось, обнаружив отсутствие нижнего белья. Я поспешил её прикрыть и уложить на лавку.

У меня было странное ощущение, что я вовсе не я. Но поскольку я и так был не я, это не очень и беспокоило. Но закралось подозрение, что я туплю, неправильно оцениваю ситуацию, да и реагирую неадекватно. Потом вспомнил: я же вместе с доном Педро высосал два бокальчика «Абсента». В каждом грамм по сто. А моему телу только пятнадцать лет! Что ж я за напиток наделал, что совершенно не чувствуя опьянения, превратился в тупой пень? Потом в дом набилось много народа. Когда дом обыскали, то нашли два тайника с вещами, снятыми с убитых людей. Имелда кричала, что это Геласий убийца и вор, и он главарь шайки, а её и Мигеля принуждал под страхом смерти. Как оказалось, двое из «родичей» майора были альгвасилами на службе алькальда. А сам староста-майор, хоть и простолюдин, молочный брат алькальда. Солидная личность в Гранаде.

Весь дом, в том числе и кожевенная лавка, должен быть конфискован, как собственность преступницы. Но Геласий, как муж хозяйки, дом и лавку теперь может выкупить за те почти сто флоринов, которые получил от меня. А Геласий, – кожевенник знатный. Не зря, чтоб связать неистового Мигеля, старейшина использовал его ремни. Такие ремни не порвать. Всё это я как бы слышал со стороны. Сознание плыло. И было это очень приятно. Так что напиток я сделал великолепный! Что было дальше – не запомнил.