Читать книгу В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь - Пиня Копман - Страница 4

Я заметил, что в этом времени и в новом теле мне, обычно, для полного отдыха достаточно 5-6 часов сна.

Вот и в этот раз: заснул я явно за полночь, а проснулся с рассветом. Почистил зубы порошком, умылся и оправился. Оделся в потрепанную дорожную одежду. В пику графу, который с утра надевает парчовый халат с шелковой подкладкой и меховой оторочкой, я мечтаю о пижаме. И даже знаю из чего заказать себе удобную куртку и штаны. Представьте, в это время уже есть фланель, очень мягкая и плотная ткань. Привозят её из Франции. Ею пользуется, в основном, мелкое чиновничество и бедное дворянство. Вельможи предпочитают шёлк. Ну а я, – бедный дворянин. Есть-то фланелька есть, но у меня всё нет времени поискать портного, который бы сшил не то, что предписывают мода и цеховые ограничения, а именно то, чего желает заказчик. Но я их еще приучу тут к культуре!

Первой я навестил сестричку и Агату. Анна Роза была в скромном дорожном платьице, а Агата в камизе, одной из сестричкиных. Вообще камизы, которые произошли от древних туник, были традиционными, то есть с рукавами, без всяких украшений и без ворота, длиной до щиколоток у женщин, и с короткими рукавами до средины бедра у мужчин. Но с начала XV века камизы дворянок стали усложняться, украшаться вышивкой и аппликациями, рукава то сужались, то расширялись, то снабжались манжетами.

Чтоб осмотреть рану пришлось Агату раздеть. Девочка, услышав приказ задрать камизу, ничего не возразила, но слёзками глазки у неё наполнились. Пришлось её успокаивать, что мне нужно лишь рану осмотреть. Я пришел со слойками из стерильной ткани, аква-витой и экстрактом подорожника. Рана оказалась, как и ожидалось, чистой, и явно начала подживать. Всё же людские организмы сейчас весьма жизнестойки. Если бы не городская скученность и отсутствие санитарии, эпидемии не были бы так смертельны. Наложил повязку с экстрактом подорожника, и зафиксировал её тканевой лентой и кожаным ремешком. Разрешил одеться, и потребовал, чтобы без моего разрешения сегодня из блока выходила пореже, и только осторожно, на часок погреться на солнышке. Ни в коем случае не бегала и не прыгала.

Узнав, что Агата умеет читать и немного писать, попросил сестричку с ней позаниматься чтением по молитвеннику и счетом, а Агату, – рассказать Анне Розе про Гранаду и окрестности.

Далее я зашел ко второму пациенту – графу Алонсо Дезире.

В приёмной его блока за столом сидел дон Педро, и что-то писал. Увидев меня, явно обрадовался, но палец к губам приложил и вышел со мной на балкон. Он сказал, что граф ночью сильно потел и спал беспокойно. Когда он проснулся первый раз, Кара дала ему, как я и просил, чашку со сбором номер один. Когда проснулся второй раз, и даже стал о чём-то кричать, сам дон Педро дал ему выпить чашку сбора номер два. И надел на него ночную рубашку. Третий раз граф проснулся недавно утром. Он уже не был горячим, но Дон Педро дал ему выпить еще чашку подогретого сбора номер два, помог сходить помочиться и переодеть ночную рубашку на свежую. Граф почти сразу заснул. Слуги сменили уголь в жаровне, подожгли, и третий кувшинчик со сбором номер три стоит возле жаровни и греется. Я всё же зашёл посмотреть на папашу. Граф лежал, раскинувшись, и собрав на себя почти всё покрывало. А Кара, выставив голую попку, жалась с краешка кровати. Она взглянула на меня. Я сказал шёпотом: одевайся и выйди. А сам подошёл к графу. Отёки прошли, дышал граф глубоко и ровно. Лоб был прохладным. Очень крепкий организм! Вышел в приёмную и позвал Кару с собой. Когда вошли в наш блок, я попросил ее подождать. Сначала дал ей два реала. Сказал, что это – за дежурство с графом. Затем дал ей ступку, и четыре абрикосовых косточки. Сказал, что нужно разбить, вытащить зернышки, а скорлупки истолочь, чтоб был совсем мелкий порошок. Пока она трудилась, забрал из комнаты графа два кувшинчика и кастрюльку и спустился в кухню. Попросил в один кувшинчик налить стакан кислого молока, во второй насыпать овсяных зёрен. Когда вернулся, Кара уже извлекла зерна и дробила скорлупки. Я спросил у неё, умеет ли она хранить секреты. Когда она заверила, что ей и некому выбалтывать, я потребовал, тем не менее, поклясться душой, что мой секрет она сохранит. А потом рассказал ей, как из косточковой пудры и овсяного киселя изготовить примитивный пилинг, а из скисшего молока и растолченных сушеных фруктов приготовить скраб. И что делать дальше: на солнце нагреть кожу лица, намазать пилингом, когда хорошо высохнет, счистить с помощью скраба и затем смыть тёплой водой. Через 2-3 дня повторить процедуру. Оспины и пигментные пятна должны от этих процедур сильно уменьшиться. Потом она вновь подойдет ко мне, и я дам ей хороший крем для кожи, чтобы та выглядела еще лучше.

При этом, сказал я, нужно непременно молиться, повторяя все молитвы, особенно Богородице. Я объяснил, что средство это очень простое, но помогает лишь тем, к кому будут благоволить силы небесные. Я ж не дурачок: надеяться на свои дилетантские знания в косметической химии. Я же психиатр, а наша работа на грани между доказательной медициной и шаманством. Химия – на 30%, электроника – 30%, психологические игры -30%, остальное, – удача. Так что вера, особенно такая незамутнённая, как в Испании XV века, совсем не лишняя составляющая успеха лечения. Поверит – так и отшелушивание пойдёт эффективно, усилиться лимфодренаж, и пойдёт клеточное обновление. А как она верила! Хочу сказать, девица готова была тут же отдаться мне из благодарности. Но я, при всей своей бессовестности, попользоваться случаем не захотел. Это как у ребёнка конфетку отобрать. Сам от себя не ожидал такой высокой моральности.

Еще раз спустился на кухню, взял кувшин молока, свежий хлеб, поднялся в наш блок и позвал девочек перекусить. Словно почувствовав угощение, зашел Базилио. Выглядел он, как ленивый кот, переевший сметаны. То ли Домитила его ушатала, то ли он и еще с кем-то гульнул, но завтрак энтузиазма в нём не вызвал. Он лишь сказал, жмуря глаза: «Странные слухи ходят во дворце. Принц сражался с сотней мавров, которые спустились с гор, чтобы напасть на Их величества. Почти всех порубил, но тут один из мавров пустил стрелу, которая летела ему прямо в сердце. И вот, представьте (!) принца своей грудью прикрыла девица-рыцарь, которая сражалась с ним рядом. Ну, положим, перепутать задницу с грудью перепившие гвардейцы ещё могли. Но как они перепутали юношу с девушкой?»

Агата покраснела так, что, казалось, от неё пар идёт. Анна Роза недоумевающе посмотрела на неё, потом на Базилио, наконец, на меня. Потом в глазах у неё появилось понимание, личико скривилось, и она с обидой спросила у меня: «Мис… милый братец, ты ничего мне не хочешь рассказать?»

Я пожал плечами и сказал: «Сестричка, принц Хуан выехал на прогулку. Я был в его свите. Я ведь вчера вечером тебе рассказал. На природе проголодались. Базилио и Агата подвезли нам немного еды. Но несколько местных дурачков захотели показать свою удаль, и напали. Гвардейцы из охраны принца с ними разделались. Один из придурков пустил стрелу, и та поцарапала Агате поясницу. Вот и вся история. И, кстати, ты же утром видела: ранка небольшая, уже заживает. Но гвардейцы чего только не наболтают. Не обращай внимания. Эй, Базилио! Ведь к полудню должен приехать купец. Я вполне доверяю месье Жермену, но тебе стоит хотя бы поприсутствовать при торге. А перед этим хоть пару часов вздремнуть. Я же пойду к графу. Он умудрился вчера простудиться, и это могло весьма плохо кончиться. Но обошлось. Ему уже лучше. И будет ещё лучше, если я с ним посижу рядом. Да и посоветоваться есть о чём».

Я взял слуховую трубочку, да и пошёл.

Папаша уже проснулся, но лежит в кровати. Глаза живые, взгляд острый, как всегда. Дон Педро ему что-то рассказывает. Я поклонился, пожелал доброго утра, и попросил разрешения его осмотреть. Граф благосклонно кивнул.

Пощупал лоб, миндалины, проверил пульс. Всё в целом нормально, но глаза покрасневшие, и пульс для не встававшего с постели частит. Послушал трубочкой лёгкие – чисто. А вот в бронхах слабые хрипы. Простучал грудь и спину. Нет, не хороший отзвук. Попросил дона Педро принести горячего молока и мёда. А пока он ходил рассказал графу про наши вчерашние приключения. Ну и про слухи во дворце. Тот рассмеялся, но потом закашлялся. Да уж. Организм крепкий, но в поддержке нуждается. Потом с доном Педро зашла кухарка, занесла поднос с кувшином молока, плошкой мёда и стопкой свежих лепёшек. Молоко было горячим, как я и просил. И хотя граф морщился, но уступил и стал пить.

А я объяснил: «Падрино, вам сейчас кажется, что болезнь ушла. Но это не так. Те трубочки, по которым воздух идёт в лёгкие, частично забиты выделениями, мокротой. Горячее молоко им помогает очиститься. А после Вы выпьете еще настой трав, который поможет всему организму бороться с болезнью. Вы уж простите, но один день Вам придётся провести в постели. Никого принимать Вы тоже не можете. Не послушаете меня, и через 2-3 дня Вы сляжете уже на неделю. Так что сейчас отправьте письма с извинениями всем, кто рассчитывал с Вами встретиться. Пусть потерпят денёк.

Я еще минут двадцать заговаривал графу зубы, а потом взял кувшинчик со сбором номер три, налил в чашку, и накапал туда немного макового экстракта. И опять граф кривился, но пил. Дон Педро как раз закончил писать письма с извинениями, и граф их подписал.

После чего я вновь проделал массаж активных точек с

ментоловой мазью. Граф заснул. Куда б он делся?

Осмотрел свою одежду. Зелёный бархатный костюм уже, увы, утратил лоск. Во дворец в таком ходить не стоит. Потеряешь лицо. Пришлось идти вниз и выспрашивать, кто умеет стирать бархат. Одна из служанок вызвалась, но сказала, что для бархата нужно особое мыло. Дал ей два реала, она заверила, что этого достаточно, но стирать нужно в несколько этапов, так что готов костюм будет лишь через день.

До полудня оставалось еще пару часов. А я сообразил, что стрел-то у меня про запас осталось всего полтора десятка. То есть я почти безоружен. Я прямо-таки ощутил свою беззащитность. Быстро переодевшись в походную одежду, поскакал в город.

Если взглянуть на Гранаду с высоты птичьего полёта, то сейчас город похож на морскую звезду с пятью лучами.

Один луч, который указывает на юго-восток, – это Дворец. Там как бы сердце Гранады.

Другой луч указывает на северо-восток. В нескольких кварталах здесь живут вперемешку новые христиане, – мориски и мораны, и старые христиане-испанцы. Жители центра города называют его презрительно «кола» (хвост). Возможно потому, что до прихода испанцев здесь селились христиане, принявшие ислам, а может из-за лошадиного рынка, который был здесь когда-то. На самом его кончике наша гостиница.

Широкий луч, свисающий в направлении юга и юго-запада – «земля между реками» Моначиль и Хениль, район Сайдин. Там сейчас, в полуразрушенных халупах, ютится всякий сброд. Царство нищих, калек и воришек. Если появляются в городе, их просто прогоняют плетьми, потому что убивать нельзя, большинство носит на шее хоть и дряной медный, но крестик. А к работе не годны, так что и на галеры, или на каторгу их не пошлёшь. Многие из них называют себя «цыгане». Только это вряд ли. Говорят они на смеси арабского и испанского. Там же разрушенная летняя резиденция матери последнего эмира Гранады Боабдиля. Луч на Северо-западе тонкий пока. Там город слился с местечком Картуха. Сейчас там живут монахи-картезианцы из Севильи. Они намерены построить новый монастырь, и собирают деньги на строительство. Ну а толстый живот в центре и короткий отросток на западе, – это старинный мавританский Аль-Байсин. Мавров здесь еще много, но много и испанцев.

Я спешу именно туда. Там есть хорошая оружейная лавка. Хозяин – крещёный араб, то есть мориск. Хороший мужик и добрый мастер. Зовут его Кабир (большой). Он такой и есть. Захожу в лавку. Здесь лишь мальчишка лет десяти. Прошу по-арабски: «Позови отца» Через минуту заходит человек-гора. Я моложе, он старше. Говорю ему первым «Ас-саля́му але́йкум!» Он отвечает: «Ва ‘аляйкуму-с-саля̄м!» Далее я прошу показать мне хорошие луки и лучшие боевые стрелы. Мой лук хорош, но я уже чувствую, что мне будет по руке более тугой. Кабир приносит три лука. Один «английский» – просто хорошо обструганная длинная палка из тиса. Как раз моего роста. Ну не совсем палка, пластинка. И некие ложбинки на концах для фиксации тетивы. Зато и стоит он 10 реалов. Мне не интересен.

Второй лук, арабский, – частично клееный. Он, как и мой, считается «средний».

Натянуть такой лук, это всё равно что поднять от плеча вверх гирю 20 килограмм. И, понятно, поднять очень быстро, 10 раз за 10 вдохов. Мисаил с 10 лет, как и многие из его городских сверстников, часами поднимал молотки и молоты, качая силу рук. И вытаскивал голыми руками гвозди, забитые в доску, качая силу пальцев правой руки.

Этот лук, немного утолщенный в середине, утончающийся к «крыльям», с наклеенной изнутри (на животе) костяной пластинкой. Я сгибаю лук, чтобы ощутить его упругость. Кабир говорит: десять золотых. Это совсем малая цена для такого лука. По упругости он почти как мой. Но мой всё же лучше. Далее я смотрю на настоящий шедевр. Но на всякий случай спрашиваю цену. Кузнец, улыбнувшись говорит: сто флоринов. Столько стоит полый доспех, или дом. И – да, этот лук того стоит. Но я качаю головой: «Может, попозже», – говорю с сожалением, и напоминаю про стрелы. Кабир внимательно осматривает меня, раскрывает вертикальный ящик, где стоят они, воткнутые в войлок. Выкладывает на прилавок стрелы точно под меня: от основания среднего пальца до мочки уха. По три штуки трёх видов: чуть потолще, с округлым чуть синеватым наконечником – бронебойные, с ромбовидным наконечником – для массового боя, и чуть потоньше, с почти плоским наконечником с серебристым отливом, – дальнобойные. Бронебойные, естественно, чуть тяжелей. Оперение прямое, жёсткое, какой-то хищной птицы. Все древки из одного вида дерева. Лёгкие, мелко- и прямослойные. Все стрелы идеально ровные. Цена на штуку – 12 мараведи. Цена половинки курицы с гарниром в трактире. Торговаться нет смысла. В других лавках дешевле, да качество не то. Не удержался, взял боевых три десятка и десяток бронебойных. Бронебойные, кстати, со ста метров пробивают обычную кирасу. А дальнобойные, как говаривал мой дед, «одни понты». В качестве оплаты предложил ему взять, кроме денег, три кинжала со стальными лезвиями. Кинжалы неплохие, хотя и закалка, и заточка не идеальны. Но Кабир это может поправить. Он кивает, и я добавляю десять реалов и прошу: «Заверни!» Это особая услуга. Стрелы втыкаются в толстый войлок одна к одной, так, чтобы не мять оперение. Перед хвостовиками с этой же целью пропускается шнур, и затем накрываются таким же куском толстого войлока. И, наконец, всё это помещается в войлочный же мешок. И это стоит реал. Благодарю, кланяюсь и, забрав мешок со стрелами, ухожу. Очень довольный возвращаюсь в гостиницу. А там уже «обмывают» сделку. За столиком во дворе, в тени оливы, сидит месье Жермен, напротив, – весёлый лысый толстяк к забавной кучерявой бородкой, рядом – Базилио и десятник Генрих. Пьют вино, заедая чесночной колбасой «чоризо» и лепёшками.

Базилио, заметив меня, когда я заводил лошадь в конюшню, подошёл и доложил: «На всех, за вычетом процента Жермена, 500 флоринов. На триста, – три векселя на контору Сантанхеля, и 200 золотых. Доля гвардейцев и того франта 200 флоринов, чуть поменьше. Уж больно хефе повредил ценный доспех главаря, и гвардейцы кольчугу на арбалетчике попортили. То есть гвардейцам сто пятьдесят и тому франту пятьдесят флоринов. Я думаю, тебе бы лучше отвезти самому и сейчас. И, раз уж ты будешь во дворце, попроси гвардейца отвести тебя к Великому кардиналу. Он ведь тоже, наверняка, слышал про эти дела. Так что навестишь старичка, передашь ему какую-нибудь лечебную гадость с самым отвратным вкусом. Все святоши обожают лечиться всякой гадостью. Можешь даже исповедоваться и прощения грехов попросить. Ты ж кучу христианских душ дьяволу без проповеди отправил. Ну а старичок наверняка за тебя перед королевой заступится. Одень тот серый жиппон и высокие сапоги. И глаза почаще опускай дóлу. Святоши это любят, по своему отцу знаю. Только перо не забудь со шляпы снять. Лучше добавь белую траурную ленту. Как раз будет к месту».

А я подумал: «Почему бы и не да? У Беатрис де Бобадилья одни планы, у королевы другие, у короля Фердинанда третьи. Что мне до них, а им до меня? А мне вот старичку помочь – и для души полезно, и, глядишь, для тела пригодится. Я зашел к сестричке, и попросил у неё небольшой отрезок белой ленты. Потом, повозившись минут пятнадцать, пришел опять, и попросил приделать это к шляпе, чтоб похоже было именно на траурный знак.

Не понимаю. Я-Шимон проделал десятки хирургических операций, завершая их узелком на операционном шве. Я-Мисаил каких только узлов не вязал! Да даже будучи Леонсио Дези я привязывал десятки раз лошадь к коновязи. А завязать шёлковую ленточку так и не смог. Чудеса! А у сестрички эта операция заняла несколько секунд. При этом Агата стояла в сторонке и хихикала. Обидно!

Итак, я отправился во дворец. К сожалению, приходится туда ехать через город. Прямой дороги нет. Между северо-востоком и юго-востоком Гранады скалистые уступы, за которыми «Нечестивая гора». Которая, если я правильно помню, через сотню лет станет Сакраменто, «Святой горой».

Ну да ладно, чуть больше получаса, и я уже у Окраинных ворот (Puerta del Arrabal) Альгамбры. Отсюда ближе всего к казармам гвардии. Хотя, чтобы пройти через ворота, пришлось спешиться.

По моей просьбе вызвали дона Карлоса Куэрво.

Хефе подошел ко мне с несколько нервным выражением на лице. Наверно, ему досталось за то наше приключение. Хотя он проявил и героизм, и сообразительность, да и результат был неплохой. Но чтобы начальство, да не поругало за успехи, если им за эти успехи никаких наград не досталось? Такого точно не было с тех пор, как само понятие «начальник» появилось.

Короче, старый вояка от встречи со мной добра не ждал. Тем сильнее было его удивление, когда я вручил ему вексель и маленький мешочек с монетами. А узнав сумму, он даже растерялся. Растерянность чуть снизилась, когда я объяснил, откуда эти деньги, и уточнил, что пятая часть из них – доля сеньора Альфонсо де Карденас. Тут хефе сообразил сделать расчет, и сказал, что я ведь тоже двоих завалил. Я пояснил, что у меня свои трофеи, да и вообще вся эта неприятная история на моей совести. И, если бы не его помощь, нас всех там бы порубили или застрелили. Успокоил, короче его совесть. И тут же попросил об услуге: помочь попасть к кардиналу де Мендоса.

Я рассказал хефе, что начал лечить кардинала, но так потом и не смог к нему попасть, чтобы еще раз осмотреть.

Дон Карлос подумал немного, потом сходил в казармы, видимо с кем-то посоветовался, и сказал, что до покоев кардинала он меня проводит. Но там на месте всё решают монахи. А чем я рисковал? Согласился, конечно.

Меня повели темными и светлыми коридорами, и я бы совсем потерял ориентацию, но изредка меж колонн видел башню Арсенала. Наконец очередная арка вывела в недлинный сводчатый коридор со всего двумя дверями. У одной из них стоял столик, а вокруг на простых табуретах сидели три доминиканца. К счастью, один из них был мне знаком. Ну, не совсем – он помогал кардиналу в хамаме. И почти наверняка меня запомнил. Я подошёл к нему и сказал: «Брат Паблиус, помните меня? Меня зовут Леонсио Дези де Эскузар. Я помогал кардиналу в хамаме. И сейчас я хотел бы его осмотреть, чтоб определиться с дальнейшим лечением. Это возможно?»

Тот монах, вероятно, меня вспомнил, и шепнув что-то своим товарищам, зашел в двери, мягко притворив их за собой. Минут через пять он вышел, кивнул, и попросил снять оружие и показать, что у меня в сумке. Я снял пояс с мечом, кольчугу, выложил два кинжала и раскрыв сумку, показал слуховую трубку, линзу, мешочек с травяными сборами, флакончики с аква-витой, экстрактами, и настойками. Монах осмотрел всё, взял сумку, и предложил мне пройти. За дверью оказался коридорчик с нишей, в которой, в темноте, сидел на табурете еще один монах. Но какого ордена без света было не разобрать. Затем мы прошли в небольшую залу. В передней части стоял канцелярский стол с креслом, и жались, меж двух колон, два шкафа, забитые свитками и гроссбухами. Там, за толстой книгой, с пером в руке, сидел типичный чинуша в коричневом камзоле, и с таким важным выражением лица, что я сразу понял: хозяйственник. Чуть дальше располагался длинный стол, за которым сидели два мальчика и парень постарше, все в серых мантиях, и что-то усердно списывали с книг, лежащих перед ними. Этакий кабинет-канцелярия. Далее была дверь на балкон с колоннами, частично увитыми виноградной лозой и с видом на горы. Лишь в конце залы была еще одна дверь, у которой сидела дама в тёмно-коричневой рясе, в белом головном платке и черном покрове кармелитки.

И, только пройдя эту дверь мы оказались в личной комнате кардинала. На возвышении – кровать с балдахином, частично прикрытая шелковой ширмой с цветными рисунками. Там видна еще одна дверь, вероятно вход в санблок. Слева почти на пол стены большое окно, выходящее в небольшой зеленый садик. А у правой стены, как бы в нише, алтарь, десяток икон и большое распятие на стене. Сам кардинал сидел в кресле возле окна и читал небольшую книгу. Он был в бархатном халате поверх белой рубашки, и расшитых бабушах. Седые волосы в беспорядке, а лысина блестит, как полированная. Взглянув на нас, он поманил меня ладонью, и захлопнул книгу, заложив её закладкой. Выглядел Мендоса много лучше, чем в последнюю нашу встречу. Я, поклонившись, попросил разрешения поцеловать его руку, а кода он позволил, сказал: «Су Эминенсия (Ваше высокопреосвященство)! Позвольте осмотреть Вас и прослушать». Он в ответ спросил: «Ты ведь тот юноша, что помогал мне в хамаме. А еще мне доложили, что ты первый определил мою болезнь подсказал, как лечить. Откуда такие знания в столь юном возрасте?»

Я ответил: «Ваше высокопреосвященство! Я вам рассказывал, что жил в Толедо. Так получилось, что отец мой, рыцарь Леонардо Дези, всё время был на войне, а здоровье мамы Катерины, после рождения моей младшей сестры, было очень слабым. Поэтому мы жили в доме еврея, лекаря Ицхака, снимая полдома. Это было девять лет назад. И мама находилась под надзором этого лекаря. А еврей Ицхак был знатным лекарем. Его и к Вашему высокопреосвященству вызывали, когда случился пожар, и ожоги получили и Вы, и несколько Ваших слуг» Кардинал кивнул: «Припоминаю этот случай. Мой камерарий тогда посоветовал мар Ицхака, потому что наш постоянный лекарь уехал по делам. Он сказал, что лекарь сей хоть и жаден, но учён. И его лечение помогло, хотя некоторые мои помощники ворчали, что негоже… Впрочем, то неважно. Так продолжай!» И я продолжил: «Я ухаживал за мамой, когда от нас ушла служанка. Так-то, по дому убиралась и готовила еду служанка мара Ицхака. Так получилось, что Ицхаку я понравился. Сперва он учил меня латыни, еврейскому и арабскому, давал мне читать разные книги, а потом обсуждал, что там написано о болезнях и их лечении. Книг у него было много. А у меня неплохая память. И я много читал. Потом, когда приходили больные, он стал меня допускать как помощника, при осмотрах, и даже самому позволял проводить осмотр, и рассказывал о разных лекарствах и способах лечения. И я помогал ему готовить и мази, и тинктуры. Вот так я у него стал учеником. Его ученик к тому времени сам стал лекарем, и уехал. Вот, собственно, и всё». Кардинал спросил: «А этот лекарь Ицхак, он жив сейчас?» Я ответил: «То мне не ведомо. Отец приехал и забрал нас неожиданно, мы даже не попрощались толком. Но, незадолго до того, мар Ицхак с несколькими другими евреями обсуждали: нужно принять христианство, или уезжать из Испании. Никто из них не был фанатиком, но и менять веру они не очень хотели. И очень боялись инквизиторов. По слухам те по любому доносу тащат на костёр. И чем все их споры закончились – не знаю». Де Мендоса посмотрел на меня, пристально, словно в душу заглянуть хотел, и, чуть сощурившись, и спросил: «А ты как считаешь, они должны были поступить?» Я ответил тотчас же, не задумываясь: «Переходить в иную веру, чтобы сберечь своё добро? Это же предательство! Я уважал мара Ицхака за его знания и умения, и за его доброе отношение к нам. Отец не всегда вовремя присылал деньги за дом и наше содержание, но мар Ицхак ни разу не пытался нас выгнать, и кормил всегда одинаково. Но если бы он перешёл в нашу веру неискренне, я бы его уважать перестал».

Кардинал тяжело вздохнул: «Молод ты еще, жизни не знаешь. Но выучил тебя твой учитель неплохо. Так что приступай к осмотру!» и тут же добавил, обращаясь к стоящему рядом доминиканцу: «Скажешь секретарю, чтоб проверили насчет лекаря, еврея Ицхака, и мне доложили». И опять обернулся ко мне: «Начинай!»

Я проверил пульс, осмотрел язык и ушные раковины, через линзу радужку и веки, пальцы и ногти. Оттенки желтизны еще сохранялись. Но это были явно остаточные явления. Потом я попросил его обнажится по пояс. Мендоса позвал монаха, который всё время стоял шагах в трёх от нас. Оказывается, рубашка на кардинале была в духе того времени, то есть вообще не расстёгивающаяся. Так что монах помог старцу снять халат, потом снять рубашку, и из соображений какого-то целомудрия обернул её вокруг чресел. Мне в голову сразу закралась крамольная мысль: «Как же Мендоса заделал троих детей при таком целомудрии?» Но дело я своё делать продолжал. Осмотрел ключицы и подмышки, уши, простукал грудь, продавил живот, прослушал с помощью трубочки легкие и бронхи. Потом прослушал еще со спины. И решил бы, что все очень неплохо, и пациент на пути к выздоровлению. Но в силу психиатрической привычки провёл пальцами по краям спины сверху, снизу и по бокам. Так выявляется, через чувствительность, нервная реакция. И неожиданно реакция оказалась нарушенной. Тогда я проверил на реакцию грудь, живот, плечи, руки. И определил характерные реакции нарушений нервной проводимости, и даже ослабленность реакции на сжатие руки. Некое нервное расстройство, неясного происхождения. Человек ведь устроен очень рационально. Все части организма как-то друг с другом связаны. И все видимые реакции о чем-то сигнализируют. Бледная кожа это не просто отсутствие загара, но, зачастую и проблемы с селезёнкой. А злое выражение лица не только реакция на плохого человека, но и дисфункция желудка.

А вот такие признаки туннельного синдрома, – это невропатия, в том числе подагра, которая характеризуется отложением в различных тканях организма кристаллов уратов в форме моноурата натрия или мочевой кислоты. В основе возникновения лежит накопление мочевой кислоты и уменьшение её выведения почками.

Я попросил кардинала помочиться в прозрачный сосуд. А потом попросил брата Паблиуса одеть кардинала, и стал подробней расспрашивать про мочеиспускание, ощущения, приостановки и выход камней: когда, как, с какими последствиями. Ну и, конечно, про боли и тошноту. Короче, по крайней мере три признака указывали не только на камни в желчном пузыре, но и на камни в почках. А кардиналу-то больше 60 лет. Что тут будешь делать? Попросил бумагу и стило. Монах принёс через минуту.

Напряг память, вспомнил «Морена». Записал: Корень «Rubia tinctórum». Потом вспомнил совершенно дебильную рекламу минеральной воды, и небольшой скандал в сетях из-за этого. Как же называлась та вода? Что-то связанное с Пиноккио… Кажется, Карабас? Нет, Кабрас. Солан де Кабрас. В рекламе говорилось о древнем источнике, так что он уже, вероятно есть. В горах Куэнко. Записал. Вспомнил еще одну ягоду: брусника. Тоже записал: Vaccinium vitis-idaea. Эх, а как насчёт многосоставного бальзама? Нет, слишком сложно. И парнẏю не устроишь. А как в хамаме? Можно, наверно. Не повредит наверняка. И записал: хамам. Потом попросил вызвать писца и записать установленные признаки, диагноз и рекомендации. Через минуту прибежал тот парень из канцелярии, что был постарше с крошечным столиком о двух ногах, закреплённом ремешком на шее. К столику была прикреплена чернильница и зажатая деревянной планкой стопка бумаги. Я начал: «Су Эминенсия (Ваше Высокопреосвященство)! У Вас было обострение желчно каменной болезни, – и я перечислил признаки, и изменения на сегодняшний день. – И оно благополучно лечится. Но эта болезнь у Вас не сама по себе. Она часть общего расстройства организма, выражающегося еще и в мочекаменной болезни». Я вновь приостановился, потом перечислил все обнаруженные признаки проблем с нервными реакциями, и мочеиспусканием и с уратами. Затем продолжил: «В свое время великий медик Гиппократ сказал: «Мы есть то, что мы едим». К сожалению, приходится добавить: и то, что мы пьём, и то, что мы делаем. Чтобы облегчить организму борьбу с этими недугами, Вам придется серьёзно менять образ жизни. Во-первых, это касается еды. Следует исключить из еды копчёности, острые и солёные блюда, жареное мясо, жареное тесто, пиво, кофе и крепкий чай. И это не на неделю, а на многие месяцы». Я говорил, а писец тут же записывал. Писал он мелким почерком, но очень быстро, успевая за моей речью. Когда он вопросительно на меня взглянул, я продолжил: «Чтобы усилить кровоток, и вообще укрепить организм, необходимо много гулять на свежем воздухе. Под «гулять» я имею в виду двигаться, ходить, но не сидеть. Не менее двух часов в день, но лучше – три. А лучше всего: час по утренней прохладе и два часа вечером.

Вечером, по возможности каждый день, тёплая ванна, погружаться в воду по грудь. От четверти до получаса. Вода должна быть не очень горячей, но такой, чтобы тело ощущало тепло. Сидеть в течении дня нужно поменьше. Если устали – лежать лучше, чем сидеть. Все знают о Вашей любви к книгам. Мне неприятно Вас огорчать, но на ближайший год я очень не рекомендую Вам сидеть при чтении книг. Среди ваших помощников наверняка найдется хороший чтец. Будет неплохо, если он будет читать, а Вы – прохаживаться рядом. Есть одно упражнение, очень полезное для Вашего организма: подтягивание или растягивание. Например, подтягивание на планке. Ноги при этом не должны отрываться от земли. Планку могут держать Ваши помощники. А при растягивании Вы становитесь спиной к помощнику, руки вверх держите на планке. А помощник, придерживая планку, наклоняется вперёд. Начните с двух-трёх раз в день, по утрам, и доведите до десяти раз. Однако это не дóлжно делать через силу». Я снова сделал перерыв для писца, затем продолжил: «Далее: здесь я написал латинские названия двух растений. Корень травы «Rubia tinctórum» – натереть мелко, и заваривать как чай, заливая закипевшей водой. Листья ягодного кустарника Vaccinium vitis-idaea и перетёртые ягоды заваривать так же. Отвары настаивать ночь, затем пить стакан каждого отвара в день. Лучше – установить такой порядок: одного настоя стакан утром и другого, – вечером. Ваш лекарь должен контролировать состояние здоровья хотя бы раз в неделю, проверяя наличие в моче уратов. Если камни, или песок, или растворённые ураты вышли с мочой, в приёме отваров делаете перерыв, чтобы организм отдохнул.

Далее. В горах Куэнки, на восток от Мадрида есть поселение, или остатки поселения под названием «Солан де Кабрас» О нём еще древние римляне писали. Местные должны знать. Там целебный источник бьёт из скалы. Если Ваши люди найдут – очень хорошо. Вам там придется построить купальню. Хотя бы 7-10 дней, раз в году, а лучше два раза в году принимать тёплые ванны. Дважды в день, не менее получаса. И пить ту целебную воду вам можно, но понемногу, и под наблюдением врача. Но Вам нельзя пить сырую воду из ручья, из реки, даже дождевую. Кроме той целебной воды. Воду нужно вскипятить, и дать остыть. Пить очень горячую, или очень холодную вредно. Можно пить воду с красным вином, разбавляя один к четырём. Вино и само, если оно не креплёное, можно пить: не более стакана два-три раза в неделю. Есть умеренно, не наедаясь до полной сытости. Пить любые жидкости, включая вино и лекарственные настои не менее двух и не более четырёх куартильо в день. Посещать хамам желательно не реже раза в неделю, а лучше два раза. Водные процедуры полезны вообще, а для Вашего организма – особо. Очень хорошо, если банщик в горячую воду будет добавлять экстракт хвои. Но срок пребывания в горячей воде нужно тщательно контролировать: десять минут – максимум.

Теперь о работе. Сидеть, как я говорил, для организма вредно. Но, положим, два раза в день по полчаса – допустимо. В прочее время пусть пишет секретарь, которому Вы диктуете, прогуливаясь рядом.

Если Ваши обязанности, как священника, заставляют организм напрячься: Велигия, например (всенощная), то необходимо и перед этим, и после этого хорошо отдохнуть. Вам нужен хороший сон, потому в спальной комнате должен быть свежий воздух, без сквозняков. Перина на постели допустима не чаще раза в неделю. В остальное время лучше всего толстый войлок, накрытый хлопковым или льняным покрывалом. Вообще, старайтесь носить рубашки из хлопка. Лучше всего хлопковые ткани из китайского Зайтина. Это дорогая ткань, но она не раздражает кожу. Желательно нательное бельё менять каждый день. У нас в Толедо говорили: Ваша рубашка – лучшая защита от поветрия и других заразных болезней. Любой храм в Испании, продавая Ваши рубашки, сможет больше денег тратить на больных и увечных.

Кроме того, Вам приходится встречаться с плохими, или просто неприятными людьми, или выслушивать неприятные новости. Непременно после этого поговорите с родными, близкими, или просто с людьми хорошими. Тогда плохие ощущения не смогут портить здоровье. Ибо бодрость духа помогает одолеть любую хворь».

Я увлёкся, забыв о писце. Закончить захотел, чуть добавив в речь патетики: «Поверьте, Ваше высокопреосвященство, в нашей стране очень много зависит просто от того, что Вы пребываете если не в здравии, то, по крайней мере, не в болезненном состоянии. И я говорю не только о королеве, которая переживает. Я говорю о тысячах и тысячах испанцев, и о принявших христианство маврах и евреях. Потому молитесь и о ниспослании Вам здоровья. Не из себялюбия, но ради тысяч людей, для которых это важно. Очень надеюсь, что мои рекомендации Вам помогут».

Кардинал слушал меня внимательно. Следил, что писец записывает, и, кажется, даже успевал читать, глядя со стороны. Жестом отпустил писца. Как только писец вышел, я поспешил сказать: «Есть еще одна рекомендация. Но о таком должны знать только доверенные люди» И я посмотрел на монаха. Мендоса сказал: «При Паблиусе можешь говорить всё» Тогда я сказал: «Мой учитель, лекарь великих знаний, считал, что пожилым людям, особенно с внутренними нарушениями организма, очень полезно тепло человеческого тела. Он сам, когда умерла жена, а ему тогда уже было 60 лет, спать ложился со своей служанкой. Эти рекомендации были полезны многим его пациентам. Но должен сказать, что по юности моих лет он меня не посвящал в то, допусти́м ли в таком возрасте coitus и coitus reservatus». Сказал на латыни. Ну не мог же я кардиналу ляпнуть на народном Кастельяно «follar»! И я добавил: «Об этом Вам стоит посоветоваться с Вашим лекарем».

Мендоза покивал, но ничего про свой сан не сказал.

Затем он спросил, глядя на мою шляпу, которую я бросил на пол, когда он вставал для осмотра: «У тебя кто-то умер?» Всё же великий человек велик и в мелочах!

Я опустился на колени, и склонив голову зачастил: «Простите, Су Эминенсия (Ваше высокопреосвященство), господин кардинал!

С этого я должен был начать. Я грешен! И должен был, прежде чем лезть к Вам с советами, попросить отпущения грехов. Я убил несколько христиан. Простите!» Кардинал положил руку мне на голову, и переспросил: «Это было вчера, за городом?» Я подтвердил. Кардинал еще спросил: «На принца напали разбойники?» Я ответил: «Нет. Тех, кого я убил, когда уже напали, я не считаю. Я начал убивать, когда они еще не напали, а только собирались. Сейчас всё объясню. Я должен был показать принцу действия лучников. Мы выехали за город, там дорога идёт возле рощи. У меня в колчане было двадцать стрел. Пять я потратил во время тренировки. А потом услышал подозрительный шум. И я попросил принца скрыться в роще, а сам поехал посмотреть. Дорога делает поворот за рощу, за поворотом был отряд. Больше двадцати человек, все мужчины и все с оружием. Они остановились, и главарь послал вперёд разведчика. А когда разведчик увидел наших, то послал еще пять человек, чтоб напасть. Ну, я их застрелил. Но они собирались напасть, так что это тоже не считается. А потом они, в смысле разбойники, заехали в рощу, чтоб не торчать на дороге. Их было почти два десятка, а у меня в колчане оставалось только десять стрел. Ну и я испугался. Ведь если они решат напасть, я смогу застрелить только десяток. А тут главарь с дороги стал звать всех. И я сразу стал стрелять. То есть главарь, конечно, послал бы их напасть. Но я начал стрелять раньше. И убил десятерых, а пока они разбирались, – как да что, я вернулся, и мы все поехали в город. Вот. А это всё оказались христиане. Потому я и одел траурную ленточку. В общем, грешен, отче! Я прошу Вас снизойти, исповедовать и отпустить…»

К чести кардинала следует сказать, что тот отнёсся к моему рассказу серьёзно, по всем правилам провёл исповедь, и грехи отпустил, лишь указав: «Грех твой не убийство, а слабая вера. Бог привел тебя покарать разбойников. И если б были среди них чистые, Господь бы их сохранил!»

Мне же велел непременно прийти в воскресенье на мессу в дворцовую церковь Санта-Мария-де-ла-Альгамбра, обязав, после мессы, когда будут собирать дары, пожертвовать на вдов и сирот 100 реалов. И добавил, обратившись к монаху, что всё так же стоял рядом: «Побеспокойся!»

Между прочим, 100 реалов большая сумма по этим временам. Для юного идальго, сироты – вообще невероятная. Правда, мой костюм из зелёного бархата стоит раз в пять дороже.

Потом один из монахов отвел меня к казармам гвардейцев, где оставался мой конь. Там меня и встретил Альфонсо де Карденас.

Он сказал: «Сеньор Леонсио Дези, Принц Хуан хотел бы с Вами встретиться и поговорить». Парень был смущен, голос выдавал неуверенность. Я ответил: «Сеньор Альфонсо, если Вас не затруднит, наедине прошу впредь обращаться ко мне просто по имени и на ты, без церемоний. Мы ведь сражались бок-обок, не так ли?» Тот ответил с готовностью: «Хорошо, Леонсио! Я рад. Тогда и ты обращайся ко мне наедине по имени и на ты. Но как насчет принца?» Я сказал: «Передай принцу мои извинения. Мне запрещено появляться во дворце до мессы в воскресенье. Я нарушил запрет только ради исповеди у Великого кардинала. Я могу что-то сделать для принца за пределами дворца?» Альфонсо сказал, чуть покраснев: «Ну, принц хотел бы узнать о твоём раненом слуге, который спас его от стрелы арбалетчика. Он жив? Как его рана?» Я ответил: «Все хорошо. У принца была хорошая кираса, и стрела не проникла глубоко. Так что рана уже заживает» Альфонсо покраснел еще больше, снизил голос до шёпота, и спросил: «Леонсио, это была девушка? Принцу показалось…». И он замолчал. Я казал: «Об этом нельзя говорить. И ты не говори принцу. Но – да, это девушка. Там особая история. Мачеха хотела её продать главарю разбойников, но нам удалось её отбить. Она сейчас камеристка моей сестры. Но принцу не нужно такое знать. Понимаешь, королева Изабелла сердится за то, что я подверг принца Хуана опасности. Я не оправдал её доверия, и, возможно, она ушлёт меня в моё имение. Сестра поедет со мной, и Агата тоже. Оставлять их тут без защиты я не могу. Кстати, Альфонсо, раз уж ты здесь, зайди к дону Карлосу де Куэрво. У него твоя доля от трофеев после нашей стычки. Ну, вы там разберётесь. А сейчас, прости, мне нужно побыстрее уезжать, пока королеве не доложили, что я нарушил её запрет. Прощай!»

И я спешным шагом ушёл в конюшню. Шел и улыбался. Как-же, как же! Парень шестнадцати лет да не проболтается? Тем более, что молчать слова не давал. Сплетни полетят, как пожар по сухостою. Завтра к полудню о том, что отбитая у разбойников девушка спасла принца, закрыв собой, будут болтать все. Фердинанд, как пить-дать, вызовет де Куэрво. Тот скрывать ничего не будет. И я рискую вызвать гнев короля за то, что подверг принца опасности. Но, во-первых, я приставлен к Хуану королевой, и все претензии король должен бы предъявить Изабелле. Да не станет этого делать, потому что, во-вторых, он отказался от воспитания Хуана. А в-третьих потому, что он сам отважный воин, в этом ему не откажешь. Да, и, в-четвёртых, история эта носит характер уже не военный, а какой-то романтический, что наверняка Фердинанду импонирует.

Немножко неудобно перед кардиналом Мендосой. Этот момент с девицей я ему не рассказал. Но на исповеди он ведь сам мне никаких вопросов о служанке не задавал. А что до плотского греха, то тут я совершенно чист. Хотя об этом немного и сожалею. Вспомнил девицу Энкарниту, и, заехав в Аль Байсин, вновь стал обходить лавки аптекарей. Мне нужен экстракт из шпината, миндаля, или что-то еще, с ощутимым содержанием гиалуроновой кислоты. Это для женщин. Пигментные пятна под жарким испанским солнцем не редкость. А для мужчин мне нужны еще средства для перевязки и мягкой дезинфекции, дезодорирующие и противовоспалительные. Лето в Испании – жаркая пора. Мы с сестричкой росли, можно сказать, на улице, в нормальных условиях. Не изнежены, как благородные сеньоры, моемся и купаемся каждый день, и каждый день отдаём в стирку нательное бельё. Но раздражения всё равно появляются.

К моему удивлению, лавка мориска в конце дня в четверг открыта. Сообразил, что соседи настучат в инквизицию, если заметят хоть незначительные признаки соблюдения мусульманских обычаев. Скупился у него и у морана. А вот лавка француза была закрыта. Эта часть квартала, выходящая на сливную канаву, состоит трёх улиц, втекающих в неё, и называется «Бакалея». На ней целая галерея лавок с бакалейными товарами. «Бакал» арабское слово, означающее сушеную траву или пряность. Вот в этих магазинчиках и лавочках пряности, кофе, чай, приправы, а также орехи, рис и изюм. А в одной из лавок посуда, и, что особо порадовало, стеклянные бутылки. Стекло было простое и мутноватое, но почти прозрачное. А главное, несколько разных объёмов, в том числе так нужные мне куартильо (пол литра). Я таких купил сразу дюжину.

И словно ветерком от крыла Фортуны повеяло: книжная лавка. Захожу в полуподвал. Очень мило. Ни одной книги. А зачем на вывеске книга нарисована? Старичок-сморчок, бровастый и носатый, смотрит как на таракана. Впрочем, здесь тараканов просто игнорируют. Ну, как на клопа. Я и вправду не похож ни на студента, ни на писаря. Но пытаюсь с ним заговорить на «умные темы». Не верит. Тогда я прямо спрашиваю: «Какие книги по медицине у тебя есть?» А он посмотрел на меня с интересом и с недоверием. Потом во взгляде проявилась хитреца. Кого он видит? Юного дворянчика, с мечом и в кольчуге. Такой и на испанском, по его мнению, должен читать по складам. И он мне говорит со знакомым греческим акцентом, с каким иногда Базилио говорит, кривляясь: «Список на греческом книги великого медикуса древнего Востока Авиценны. Но это дорого, юноша. Десять флоринов». Подумаешь! Что не пойму сам, Базилио поможет перевести. Требую: «Покажи!» То, что он показывает – не книга. Так, тетрадочка листов на пятьдесят. Ну, я разозлился. Достал кинжал и с размаху воткнул в стол рядом с его рукой. Старик задрожал, а я сказал, сильно понизив голос, почти шипя: «Ты над сеньором посмеяться вздумал? Обманывать? Мне альгвасила звать, или самому тебе нос обрезать? Здесь и десятой части ни одной из книг «Канона» нет. Знаешь, старик, я передумал. Я не трону тебя. И альгвасила звать не буду. А позову доминиканцев. Как раз от них еду. И один из моих знакомых служит в трибунале Святой инквизиции. В твоей лавке не обманом пахнет. В ней пахнет ересью». Вот тут старика проняло. Наверняка рыльце в пушку. Его заколотило крупной дрожью. Он упал на колени и почти навзрыд заговорил… с еврейским акцентом: «Сеньор! Сеньор! Простите! Я оговорился. Можете забрать эту книгу просто так!» Я усмехнулся: «Нет, так просто не отделаешься. Тащи сюда сейчас всё, что есть у тебя по медицине. Всё! И на всех языках, особенно на греческом, арабском и иврите, да хоть на китайском. Если я увижу что-то, достойное внимания – считай, ты заново родился!» Через полчаса я вышел из лавки с той тетрадочкой, которая оказалась переводом части второго тома Ибн Сины, Небольшой книгой на арабском «Трактат о составе лекарств» Галена и приличным трактатом на иврите о болезнях крови, основанном на том же «Каноне». Заплатил мошеннику 5 флоринов. Но оно того стоило. Теперь мне намного легче будет ориентироваться в современных названиях минералов и трав.

На одной из лавок в этой галерее увидел над дверью искусно вырезанный силуэт крылатого быка.

Казалось бы – ересь, телец, которому поклонялись. Но нет. Крылатый бык – один из символов святого Луки. А в это время «гильдией Святого Луки» назывались несколько торгово-ремесленных объединений Юга Италии, связанных с шелковым ткачеством и торговлей.

Так что зашел, и не зря. Шелковые ткани дороги, но всё относительно. Шёлковые ткани, которые вывозят арабские купцы из китайского Зайтина примерно равны по цене их весу в золоте. То есть один эстадаль (примерно 11 кв. м.) весит в среднем 185 кастельяно (860 грамм) и стоит (в зависимости от плотности, цвета, узорности) от 100 до 250 флоринов. А шелк итальянских мануфактур, хотя и уступая немного в яркости и узорности, стоит почти втрое дешевле. Я-то точно знаю, что уже через 20-30 лет цена на китайский шелк упадёт втрое, а цена на итальянский – в два раза. Но хорошее нижнее бельё нам с сестричкой, да и Базилио, и Агате нужно уже сейчас. И я купил белую мягкую шелковую ткань, похожую на атлас, на 8 флоринов. Сделаю сестричке рисунки, и пусть она вместе с Агатой шьёт всем нам трусы.

Вечер.

В Аль-Байсине вечером общая расслабленная атмосфера. Многие в конце дня, когда прохладный воздух веет с гор и чуть стемнеет, идут друг к другу в гости. Женщины выходят на балконы или присаживаются у окон. Да, это уже характерный элемент испанской архитектуры 15 века: на всех более-менее приличных улицах балкончики на уровне второго этажа, или хоть одно широкое окно. А мужчины выходят на улицы, естественно, полюбоваться на дам. Или стаканчик вина выпить в таверне. То есть «таверна» – заведение для среднего класса, где можно и покушать, и выпить, и со знакомыми посидеть. Кабаки для бедных назывались «попѝна», или «аустерия» (это названия ещё со времён Древнего Рима), – чад, шум, пьянка и драки. Но их еще называли «таберна», как бы насмехаясь над порядочностью. Были еще гостиницы «посада» – обычно двухэтажные, с продажными девками. Впрочем, в бедном квартале и таверна могла быть и кабаком, и бардаком. Но Аль-Байсин всё же квартал (а, точнее, район) более благопристойный. Некоторые жители выходят вечером даже просто подышать воздухом. Почти все настроены доброжелательно. По крайней мере такое я наблюдал в Мадриде и уже несколько дней в Гранаде. А вот в еврейском квартале Толедо такого не было.

Лавки, едва чуть темнеет, закрываются, зато таверны держат двери открытыми. И публичные дома, которых вроде и нет, но эту роль выполняют те же таверны. Названий у улиц почти нет. Ну, то есть, наверно, есть у местных чиновников. Но люди называют как придётся. Я знаю в Гранаде только улицу под названием: «Королевская дорога», которая петляет по Аль-Байсину, доходя через пол города до Дворца. В основном она совпадает с водосливными канавами. Над многими лавками на этой улице фонари. Ну не совсем фонари, а небольшие масляные светильники.

Длинный день был, однако. Я вернулся в гостиницу уже почти в темноте. Тем не менее успел проведать еще двух пациентов. Агата сказала, что рану совсем не ощущает. Ну и я повязку снимать не стал. Завтра проверю. Папаша в постели, чувствует себя хорошо. Обсуждает какие-то дела с секретарём. Я их прервал, осмотрел и прослушал графа, и сказал, что ужин у него должен быть лёгким, лучше всего рыбным. Перед сном ему следует выпить чашку разбавленного водой один к одному горячего красного вина с мёдом и корицей. А завтра хорошо бы сходить в хамам. Напомнил о том, что кто-то явно желал ему зла. Так что про осторожность и про охрану забывать не след.

Потом в десять из полулитровых бутылок засыпал разные вещи: в основном корочки цитрона и лимона, сушёные ягоды можжевельника, В две, – полынь со смолой мастикового дерева и с тростниковым сахаром. Залил все это самым крепким самогоном, примерно 65-70 процентов. Потом посмотрим получится ли что-то дельное.

А перед сном я зашёл к девочкам в спальню, выложил перед ними шёлк, и растолковал, как сшить трусики и шортики-брэ (потому что на верёвочках), и ночнушки-камизы для них, и трусы для меня. Потом с сестричкой и Агатой по очереди читали молитвы по молитвеннику, а после я им рассказал сказку про Али бабу и 40 разбойников. Конечно, в самом мягком варианте, где Марджина напоила разбойников маковым соком, а стражники посадили их в зиндан.

Когда девочки удалились в спальню, я поработал с оружием и снаряжением. Осмотрел свой серый «наёмничий» наряд. Нормально, можно еще хоть полгода носить. А «багрового франта» я вообще еще не одевал. Не та у меня роль. И придется приобрести еще комплект походной одежды, а нынешний отдать в стирку. Хотя… что там с папашей Агаты? Нужно навестить Геласия. Помнится, в каком-то музее видел я куртку: комбинация ткани и

кожи…

Голова потяжелела, и я уснул.