Читать книгу Антон Чехов - Полина Ребенина - Страница 6

На исходе жизни отец писателя Павел Егорович Чехов, всегда склонный к записям и дневникам, набросал вехи своей биографии:

«1825. Родился в с. Ольховатке Воронежской губ. Острогож. уезда…

1841. Отец откупил всё семейство на волю…

1842. Гирш отправил меня с быками в Москву для продажи.

1843. Выехали совсем из родины в Зайцовку к дедушке Шимке.

1844. Из Ольховатки переехал в Таганрог 20 июля к купцу Кобылину.

1845. Начал там заниматься торговлею по конторской части».

Среднего сына Павла Егор Михайлович устроил в подмастерья в купеческую лавку. Таким образом он надеялся, что его сыну удастся преодолеть еще одну ступень сословной лестницы – пробиться из мещан в купцы.

Павел Егорович был человеком одаренным многими талантами. С ранних лет у него проявились наклонности к искусствам. Десятилетним мальчиком он учился пению по нотам у местного дьячка Остапа и вскоре стал петь в церкви на клиросе первым дискантом, а когда ему исполнилось 13 лет, обучился игре на скрипке у приехавшего и поселившегося в доме Чеховых регента-дьякона. Тогда же освоил азы рисования. Пятнадцатилетний Павел выучился Закону Божиему у священника Константина Устиновского, женатого на дочери ольховатского священника. Позднее его сын, Антон Павлович, говорил: «Талант у нас со стороны отца, а душа – от матери».

В Таганроге дед Егор Михайлович когда-то приобрел маленький участок земли с небольшим домиком на углу Елизаветинской улицы и Донского переулка. Этот участок с домом он подарил сыновьям Павлу и Митрофану. Павел Егорович Чехов работал в магазине-лавке колониальных товаров таганрогского купца Ивана Евстратьевича Кобылина, который был членом таганрогского отделения Коммерческого совета и приказа общественного призрения. В его магазине Павел Егорович прошел все ступени торговой иерархии: «мальчика» (несмотря на то что при поступлении в магазин ему было почти 19 лет), приказчика, конторщика. Возможно, купец не сразу определился, чем он будет заниматься, – какое-то время он работал с прасолами – гонял скот в Харьков и Москву. Это был изнурительный тяжелый труд с ночевками под открытым небом, в голой степи. Особенно тяжко приходилось в непогоду. На руке Павел Егорович носил перстень, на печати которого была выгравирована надпись «Одинокому везде пустыня». Прочел эту надпись его отец, встревожился и решил, что сына надо поскорее женить.

29 октября 1854 года, в то самое время, когда начиналась Крымская война, Павел Егорович женился на сестре своего приятеля Ивана Морозова Евгении (Евочке). Предки Евгении Яковлевны Морозовой также были крепостными, однако ее дед Герасим Никитич Морозов еще в 1817 году выкупил себя и свою семью из неволи. Известно, что родственники Чехова по материнской линии занимались иконописью. Это было дело прибыльное, очевидно, потому и смогли они выкупиться из крепостной зависимости. В 1901 году, получив в подарок от археолога академика Н. П. Кондакова его книгу «Современное положение русской народной иконописи», Чехов благодарил автора: «Я прочел ее с большим интересом и с большим удовольствием. Дело, между прочим, в том, что моя мать, уроженка Шуйского уезда, 50 лет назад бывала в Палехе и Сергееве… у своих родственников – иконописцев, тогда они жили очень богато… в двухэтажном доме с мезонином, громадном доме… По сохранившимся у нее впечатлениям, тогда была хорошая, богатая жизнь; при ней получались заказы из Москвы и Петербурга для больших церквей».

Поначалу Павел Егорович с женой жили в маленьком дедовском домике. В нем было всего три комнатки – спальня родителей, детская и столовая. Кухня была холодная, с глинобитным полом. Здесь и рождались их дети, которых стало шестеро.

Брак оказался основательным и, как считалось по тем временам, счастливым. Но, конечно, легким не был – из-за характера мужа: резкого, властного, горячего. Но весь склад семейной жизни был тогда таков, особенно в купеческо-мещанской среде: муж владыка неограниченный, «домострой» в полной силе. Евгения Яковлевна была тише, мягче и сердечнее мужа. Образования небольшого, высокорелигиозная и безответная, но много читавшая. Несмотря на это, особой грамотностью не отличалась, что хорошо видно по ее письмам. Муж любил ее, но и терпеть от него приходилось немало. Ее образ кроткою тенью прошел через всю жизнь Антона Павловича.

Прослужив у Кобылина 13 лет, по-видимому обусловленных заранее, Павел Егорович сумел скопить около 3 тысяч рублей и с помощью своего хозяина открыл собственное торговое дело. Он арендовал двухэтажный дом, в котором открыл лавку бакалейных и колониальных товаров. На фронтоне, над входом в лавку, на большой черной вывеске были выведены сусальным золотом слова: «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары». Немного ниже помещалась другая: «На выносъ и распивочно». Эта последняя обозначала существование погреба с сантуринскими винами и с неизбежной водкой. Семья жила на втором этаже, а на первом шла торговля, располагался «клуб пьяниц» (водка в разлив) и жили постояльцы в боковых комнатах.

Павел Егорович Чехов. Фото конца XIX в.

В связи с основанием торгового дела Павел Егорович смог перевестись из мещанского сословия в купеческое. В сохранившемся документе касательно этого перевода сказано: «Основываясь на свидетельстве Ростовского мещанского общества, что общество мещан согласно уволить из своего сословия его, Чехова, для причисления в купеческое звание, так как на нём недоимок по податям и повинностям не числится и купеческом 3-й гильдии свидетельстве, выданном ему 31 декабря 1857 года Таганрогским магистром, об уплате им в оный подлежащих с объявленного по г. Таганрогу купеческого 3-й гильдии капитала в гильдейскую повинность денег, а равно усматривая, что он, Чехов, у исповеди и св. причастия ежегодно бывает и к вредным ересям не принадлежит, то по сему казённая палата полагает: исключить с начала сего 1858 г. из числа Ростовских мещан Павла Егоровича Чехова и причислить с того же времени в Таганрогские 3-й гильдии купцы с капиталом 2400 руб. серебр.».

К этому времени у него уже был сын Александр, родившийся в 1855 году. В 1858 году на свет появился Николай. 17 января 1860 года родился Антон. Потом шли младшие – Иван, 1861 года рождения, Мария, 1863 года, Михаил, 1865 года. Была еще дочь Евгения, родившаяся в 1869 году, но она прожила всего два года.

Вначале торговля шла хорошо, что дало возможность Павлу Егоровичу уже в 1859 году получить свидетельство купца 2-й гильдии. Однако к торговле как таковой он не испытывал особого влечения. Свои гильдии он выплачивал лишь по настоянию жены, так как в будущем это могло дать сыновьям освобождение от продолжительной военной службы. Все его подлинные интересы сосредотачивались на церковных службах, искусствах и общественных делах. Он долгое время служил по городским выборам, не пропускал ни одного чествования, ни одного публичного обеда, на которые собирались все местные деятели, любил пофилософствовать. Чрезвычайно важным делом для него стало воспитание детей и их образование.

Евгения Яковлевна Чехова. 1881 г.

Страстный любитель духовного пения, Павел Егорович пел и дирижировал хорами в церквях. Мало того, он организовал у себя в доме хор, наподобие церковного, в котором пели местные кузнецы и все его домашние. Настолько хорошо они спелись, что их стали приглашать в местные церкви на богослужения и литургии, чем Павел Егорович очень гордился. Павел Егорович прекрасно играл на скрипке и не только по слуху, но и по нотам. В свободное время рисовал, и тоже успешно. Его картину «Иоанн Богослов», выполненную тушью, тонким пером, высоко оценил Антон Павлович – она постоянно висела на стене в его кабинете. Юрий Александрович Бычков, посвятивший творчеству и жизни Антона Павловича не одну книгу, настаивает, что мы должны отдать должное предкам Антона Павлович, и в особенности отцу – Павлу Егоровичу – человеку очень незаурядному и наделённому многочисленными талантами. Он был строг, но справедлив и, заботясь о будущем своих детей, стремился дать им самое лучшее образование!

В родительском доме царили строгость и порядок, дети всегда были заняты, выполняя распределенные родителями обязанности. Ежедневно в пять часов утра братья пели в церковном хоре, а после школы помогали отцу в бакалейной лавке. Все дети должны были изучать ремесло: Антон, например, познавал профессию портного.

Старший брат Антона, Александр Чехов, писал об их детстве: «Тяжеленько приходилось… Немало было пролито нами слез на спевках и много детского здорового сна отняли у нас эти ночные, поздние спевки. Павел Егорович во всем, что касалось церковных служб, был аккуратен, строг и требователен. Если приходилось в большой праздник петь утреню, он будил детей в 2 и 3 часа ночи и, невзирая ни на какую погоду, вел их в церковь…»

В отцовской бакалейной лавке торговля шла с утра до позднего вечера. Торговал отец, торговали наемные мальчишки, но и сами сыновья Чеховы. Когда отцу надо уходить вечером по делу или в церковь ко всенощной, за кассу сажали Антона или Александра. Антону надо учить латинские предлоги, а он в холоду сидел в лавке, получал деньги, сдавал сдачу за фунт селедок или четверку табаку, мерз, иной раз чуть не плакал от тоски и страха за невыученный урок, но сидел и считал. Да надо еще следить за мальчишками, Андрюшкой и Гаврилкой, чтобы не очень воровали и не обвешивали. Когда они обвешивали, то объясняли так: «Иначе и Павлу Егорычу пользы не будет». Тащили по мелочам и себе – мыло, помаду, конфетки.

Когда Павел Егорыч замечал, то драл их за это без стеснения. За какие-то провинности сек отец и своих детей, и это осталось на всю жизнь. Отец наказывал, а мать не заступалась. Да и как заступиться? Павел Егорыч сам был воспитан сурово, секли в свое время и его, как и его отца, и он считал, что так и нужно. Полагал, что труд, порядок, подчинение необходимы, и действовал прямолинейно, убежденно. Сила его была именно в убежденности. Как твердо верил он в Бога, так же твердо и в то, что с детьми нельзя быть мягким.

Нередко с оттенком осуждения пишут биографы А. П. Чехова о суровости его отца, о его деспотизме, замкнутости, фанатичной религиозности, строгости к детям. Они описывают отца Чехова как семейного тирана. И как доказательство этому приводят тот факт, что за провинности он наказывал детей розгами.

Но уважаемые биографы забывают о том, что это был в те времена общепринятый метод воспитания детей. И не только в России, но и во всем мире. И не только в крестьянских и мещанских, но и в дворянских семьях. Например, мать великого русского писателя Ивана Тургенева Варвара Лутовинова, богатейшая помещица и дворянка, жестоко порола своих детей. Причем делала это собственноручно и часто без всякой видимой причины. Когда бедный Ваня Тургенев плакал и кричал «За что?», то жестокосердная мамаша отвечала лишь: «Сам должен знать за что!» А он не знал и не понимал, за что его опять мучают. И даже как-то решился бежать из дома. Он своей матери страшно боялся, однако не осуждал и очень уважал! Или вспомните «Детство» Максима Горького. Даже Василия Жуковского в детстве секли, правда не мать, а домашний учитель-немец. Он орал на маленького Василия и хлестал его плеткой за то, что не видел успехов в изучении немецкого языка. Даже в гимназиях в то время секли в воспитательных целях. Как-то был высечен и Глеб Успенский – за потерю номерка от раздевалки. Даже не стоит перечислять известных имен всех пострадавших, так как физические наказания детей с целью их воспитания применялись широко и повсеместно в XVIII–XIX веках как в России, так и в Европе.

То же мнение высказывала о Павле Егоровиче его сноха, жена сына Ивана: «Уже давно дискутировался вопрос, был ли Павел Егорович жесток и действительно ли он испортил детство своим детям, и, в частности, Антону Павловичу. Мне кажется, что стоит лишь посмотреть на портреты Павла Егоровича, чтобы убедиться, что человек с такими добрыми, глубокими глазами не мог быть жестоким. Конечно, нельзя совсем сбросить со счетов, что Павел Егорович сек своих детей. Как же понимать это с добротой, смотрящей из глаз Павла Егоровича? Думаю, ответ здесь один: это было духом времени. Павел Егорович был сыном своей эпохи, к тому же вышедшим из крестьянской среды. Он был убежден, что в вопросах воспитания детей розги занимают, безусловно, необходимое место. Для него было аксиомой, что если сынишку не высечь за проступок, то из него „человека не будет“».

У Павла Егоровича в лавке было все. Здесь продавались масло деревянное и конопляное, крахмал, фисташки, рыба простая (тарань, вяленая) и красная, балыки, сардины, оливки, орехи грецкие, кедровые, чернильные и мускатные, «сарачинское пшено» (рис), горох. Мешки с мукой стояли рядом с сельдяными бочонками, с цыбиками чаю мирно соседствовали мыло и нашатырь, вакса располагалась рядом с помадой, рахат-лукум – с табаком анатолийским, бессарабским тертым, крошеным и в листах, камфора и касторка – с кофе аравийским в зернах. Тут можно было купить сургуч, ружейную отвертку, александрийский лист, пуговицы, сандал, фитиль, ревень, пучки свиной щетины для дратвы, квасцы, марену, «семибратную кровь» (нерастворимый коралл), трут, имбирь и много чего еще.

Лавка Павла Чехова в Таганроге. Современный вид

Иногда в лавку заходил представитель санитарной комиссии и, получив свои два двугривенных, уходил, оставив печатные «Санитарные правила». Согласно таковым разрешалось продавать исключительно: «Муку картофельную чистую, ни с чем не смешанную, не затхлую и без хрусту; крупу овсяную, ячную, смоленскую – сухую, чистую, без мучнистых частей, без сору; рис персидский свежий, просвечивающий, мучнистый и без песку; горох крупный, белый, сухой, пополам не разбитый; масло коровье не горькое, чтоб не пахло салом; масло подсолнечное, кунжутное, конопляное, маковое и ореховое хорошо отстоянное, не прогорклое, без поддонки».

Антон видел в лавке множество разных лиц и ситуаций. Проходил перед ним целый ряд фигур, лиц, разговоров. Покупали в лавке и чиновники, и служащие, и крестьяне, бабы и монахи, греки таганрогские и заезжие чумаки. Мальчик же от природы был очень наблюдателен, склонен к насмешке, изображению в лицах, с дарованием театральным. Многое впитал в себя со стороны комической. Но и драматической: с ранних лет зрелище неправды, грубости и насилия ранило – так прошло и через всю жизнь. Скорее всего, из таганрогской лавки родом и прославленный – Ванька, изнывающий у сапожника подмастерьем, который свою печаль изливает в письме: «На деревню дедушке Константину Макарычу!»

Летом, когда не было занятий в гимназии, подрастающее племя Чеховых жило вольготней, слоняясь по прибрежью с рыбаками, иногда отправляясь к дедушке Егору Михайлычу за шестьдесят верст в имение Платова. Ездили не по-барски, а на подводе, часть пути шли пешком, дурачились, забавлялись – в этих поездках открывалась, однако, для Чехова за шуточками и остротами степь, окружение родного Таганрога. Он о ней рассказал позже по-настоящему в волшебной повести «Степь». Она и выпустила его в большую литературу.

Товарищ Чехова Петр Сергеенко вспоминал: «Самые, однако, яркие и благоуханные впечатления юности Чехова связаны не с Таганрогом, а с деревней Княжей, где он проводил летние месяцы у своего деда, управляющего имением графини Платовой. Сами по себе поездки из города в деревню (около 60 вёрст), то на лошадях, то на волах, в течение нескольких дней, с ночлегами под бархатным небом Украины, на душистых коврах свежего сена, – уже одни такие поездки – без старших и без тягостной опеки – должны были вносить в свободолюбивую душу высокоодарённого мальчика целые гаммы новых впечатлений».

А поездках этих кроме красоты природы приоткроется для него очарование нежной женственности. На армянском постоялом дворе, где-то под Ростовом-на-Дону, увидел он юную девушку – она появилась, поразила своей красотой и исчезла. Было это только как молния, однако запомнилось надолго, об этом он позднее написал в рассказе «Красавицы».

В 1874 году Павел Егорович решил построить для своей большой семьи собственный дом на Конторской улице. Для его строительства пришлось взять кредит в 500 рублей. Постройка дома привела к разорению. Подвёл его подрядчик Миронов, всадивший в постройку много кирпича. Торговля, в которой преуспевали в Таганроге греческие купцы, у отца Чехова шла плохо. Чтобы иметь возможность выплачивать кредит, часть нового дома сдали внаем чиновнику суда Селиванову.

В Таганрог провели железную дорогу. На окраине города появился вокзал. Дела лавки Чехова пошли хуже – возчиков и чумаков стало теперь меньше. Павел Егорыч решил, что у вокзала, где уже появились кабаки, надо открыть вторую лавку. Приедет человек, выйдет из вокзала, зайдет в кабак, а тут рядом и лавка, глядишь, что-нибудь да купит.

Все так и сделал. И посадил торговать Александра и Антона – благо лето, в гимназии они не заняты. Получилось только хуже. И для юношей, у которых пропал летний отдых, и для Павла Егорыча: новая лавка не пошла вовсе, выручки никакой, к осени оказался чистый убыток. Прежняя лавка хирела тоже, Павел Егорыч запутался с купеческими делами.