Читать книгу Скачок в пульсар - Рамиль Латыпов - Страница 2

Последний лучик питерского солнца, бледный и жидкий, как чай из остывшего термоса, пробивался сквозь высокое, в паутине трещин, окно. Он освещал танцующую в воздухе пыль, превращая её в рассеянное золото, и ложился на мои пальцы, обмотанные тонкой замшей, с которых я только что стряхнула последние крошки двухсотлетней окалины. Передо мной на верстаке, под лупой на гибкой стойке, лежал его величество – аппарат Морзе образца 1912 года. Не музейный экспонат за стеклом, а боевой ветеран, прошедший, судя по вмятинам на медном корпусе, и войну, и революцию, и блокаду. Теперь ему предстояло занять почётное место в кабинете какого-нибудь олигарха, любящего щегольнуть «лофтом с историей».

Я откинулась на спинку табурета, сняла лупу и потянулась, заслышав хруст в шее. Пыль осела на кожу тонкой, удивительно шелковистой пеленой – фирменный аромат нашего НИИ «Прогресс». Он пах историей, распадающейся на молекулы: старым деревом, машинным маслом, бумагой, химикалиями для консервации и подвальной сыростью, которую не могли победить даже батареи, бушевавшие здесь с октября по май.

– Лик, ты ещё здесь?

В дверь мастерской просунулась голова Семёна, нашего физика-экспериментатора. За его спиной длинный коридор тонул в сумерках, свет давали лишь редкие аварийные лампы.

– Заканчиваю, – ответила я, снимая перчатки. – Клавиатуру почистила, контакты восстановила. Завтра можно отдавать заказчику.

– Молодец, – Семён вошёл, держа в руках кружку с паром. От неё пахло не кофе, а чем-то травяным и горьковатым. – Я на вахте до девяти. Тихушничаю со своей установкой. Если что – я в 312-й.

Он подмигнул. Его «установка» была легендой института. Официально – исследование квантовой запутанности частиц на макроуровне. Неофициально – хобби сумасшедшего гения, на которое закрывали глаза, пока он параллельно писал для «Роскосмоса». Говорили, он там что-то вроде телепорта конструирует. Мы все посмеивались. В НИИ, где половина приборов помнила Хрущёва, верить в телепорт было так же наивно, как ждать ремонта в женской уборной на третьем этаже.

– Удачи, – искренне пожелала я. – Только не взорви ничего. А то мой Морзе только что задышал, обидно будет, если его волной сдует.

Семён засмеялся, махнул рукой и растворился в коридоре. Его шаги затихли. Тишина обрушилась на меня густая, почти осязаемая. Такую тишину можно найти только в старых, полузаброшенных зданиях после окончания рабочего дня. Она не была пустой – она была наполнена скрипами, шорохами, шепотом стен.

Я обвела взглядом мастерскую: верстаки, заставленные инструментами, стеллажи с банками и коробками, скелет старого телевизора «Рекорд» в углу. Мой мир. Уютный, понятный, предсказуемый. В двадцать четыре года я, Анжелика Соколова, но для всех просто Лика, знала о нём всё. Знала, как оживить замолчавший голос из прошлого, заставить стрелку прибора качнуться, а позолоту – засиять. Но что я знала о будущем? О чём-то за пределами этих стен, окрашенных в цвет больничной капусты?

Моя жизнь была аккуратной реставрацией. Не только приборов. Себя самой. Расписание, работа, книги, редкие походы в кино с подругами, которые постепенно обзаводились семьями и исчезали. Чай в термосе, бутерброды с сыром, одинокие прогулки по осеннему Петербургу, когда дождь стирал границы между эпохами. Иногда, вот как сейчас, в этой торжественной вечерней тишине, меня накрывало чувство, что я не живу, а аккуратно консервирую свою собственную жизнь. Без риска. Без сбоев. Без непредвиденных «скачков напряжения».

Я вздохнула, встала и начала убирать инструменты. Кисточки – в стакан, скальпели и пинцеты – в футляр, кислоты – под замок. Под верстаком заметила свою любимую кисть-флейц из беличьего волоса. Подняла её, собираясь протереть, и вдруг вспомнила – оставила на рабочем столе в лаборатории Семёна банку со специальным составом для очистки позолоты. Без неё завтрашняя финишная полировка не получится. Чёрт.

Посмотреть на часы – без двадцати семь. Семён, наверное, уже ушёл на свой «вахтёнок» в другую часть здания. Лаборатория 312 была рядом, в соседнем крыле. Решение созрело быстро: сходить сейчас, забрать, и завтра не придётся мчаться с утра.

Я накинула своё поношенное пальто-косуху, бросила в карман фонарик-брелок (свет в коридорах могли отключить) и вышла.

Коридор поглотил меня. Длинный, тёмный, бесконечный. Мои шаги отдавались гулким эхом, будто за мной шёл кто-то невидимый. Я включила фонарик. Луч выхватывал из мрака таблички на дверях: «Архив. Сектор 7-Г», «Лаборатория акустики», «Склад списанного оборудования». Воздух был холоднее, чем в мастерской, и пах пылью и статикой.

Дверь в 312-ю лабораторию была, как всегда, неприлично новой на фоне остальных – Семён сам ставил, с уплотнителем и электронным замком. Но сегодня она приоткрылась под моей рукой. Видимо, торопился.

– Семён? – тихо позвала я, заглядывая внутрь.

Ответа не было. В лаборатории царил полумрак, освещённый лишь мерцающими стойками серверного оборудования и голубоватым светом нескольких мониторов. Воздух был другим – не пыльно-историческим, а стерильным, с лёгким запахом озона и горячего пластика. И гудел. Низким, едва уловимым, но ощутимым всем телом гулом, будто где-то глубоко внизу работал мощный трансформатор.

Я знала, куда идти. Мой состав стоял на столе у окна. Прошла между столами, заваленными платами, проводами, осциллографами. Взгляд скользнул по главному «алтарю» Семёна – установке в центре комнаты. Обычно она была накрыта брезентом. Сегодня брезент сняли.

Она не была похожа на телепорт из фильмов. Никакой кабинки или платформы. Это были две массивные, в человеческий рост, рамы из полированного металла, похожие на дверные проёмы без дверей. Они стояли параллельно друг другу на расстоянии трёх метров. От них тянулись жгуты толстенных кабелей к ряду пультов и блоков с мигающими диодами. Внутри каждой рамы мерцала, переливаясь, какая-то плёнка энергии – не твёрдая, но и не прозрачная. Как масляное пятно на воде, но объёмное. Оно искрило по краям мелкими, беззвучными разрядами.

Это было одновременно и нелепо, и величественно. И очень, очень не по-нашему, не по-прогрессовски. Казалось, этот кусок будущего провалился сквозь время и пространство и теперь стыдливо прятался в старых стенах.

Я замерла на секунду, заворожённая. Гул стал нарастать, переходя в тонкий, высокий писк. Мигание диодов участилось, приобрело какой-то тревожный, красный оттенок. Воздух начал вибрировать. Волоски на моих руках встали дыбом.

И тут я увидела на полу, прямо между рамами, свой состав для чистки позолоты. Маленькая стеклянная баночка с жёлтой этикеткой. Наверное, упала со стола, когда Семён снимал брезент. Идиотка! Нужно было уходить, но мысль о том, что завтра без него не обойдусь, пересилила первобытный страх.

Я шагнула вперёд, нагнулась, протянула руку.

В этот момент сзади раздался оглушительный треск, и весь свет в лаборатории, кроме аварийного красного над дверью, погас. Серверы взвыли. А между рамами плёнка энергии взорвалась ослепительным, молочно-белым сиянием. Оно не било в глаза, оно заполнило собой всё. Весь мир. Звук – гул, писк, треск – схлопнулся в абсолютную, давящую тишину.

Я почувствовала не падение, а… растягивание. Как будто меня превратили в бесконечно длинную нить, и каждый атом моего тела рвался в разные стороны. Не больно. Странно. Ужасно. Я не видела, не слышала, не чувствовала своего тела. Только это чудовищное, всепоглощающее расширение. В голове пронеслись обрывки мыслей, не мыслей даже, а образов: лицо мамы, узор на обоях в детской, лучик солнца на верстаке, тёплый брелок фонарика в кармане…

Потом – резкий, болезненный толчок. Сжатие. Будто ту самую нить с силой дёрнули назад.

Я упала. Жёстко. Не на паркет лаборатории, а на что-то шершавое, холодное и мокрое. Воздух ударил в лицо – не стерильно-озоновый, а тяжёлый, густой, наполненный тысячей чужих запахов: гарь, металл, испарения, неизвестная химия, чья-то еда, гниющая органика. И шум. О боже, какой ШУМ! Это был не гул трансформатора, а оглушительная симфония мегаполиса, обрушившаяся на меня единым, рвущим барабанные перепонки, валом: гудение миллионов моторов, сирены, рёв мощных вентиляторов, бит какой-то техно-музыки из невидимых источников, гул голосов, скрежет, стук.

Я лежала, не в силах пошевелиться, впиваясь пальцами в шершавую поверхность. По щеке что-то текло. Дождь? Нет, жидкость была маслянистой, с резким запахом. Я открыла глаза.

Надо мной было небо. Но не питерское, низкое, свинцовое. Оно было чёрным, бездонным, как космос. И по нему ползли, сталкивались, мерцали гигантские голографические рекламные баннеры. Японец в строгом костюме пил что-то синее. Слово «OMNITEK» пульсировало кроваво-красными иероглифами. Девушка с кибернетическими глазами соблазнительно улыбалась, рекламируя имплант. Свет от этих проекций лился на город лавиной – ядовито-розовый, кислотно-зелёный, неоново-синий. Он выхватывал из тьмы стены зданий, уходящие ввысь так высоко, что их верхушки терялись в смоге и световом загрязнении. Эти стены были не из кирпича или бетона, а из какого-то композитного материала, стальных ферм и светящихся труб.

Я медленно, с болью в каждом суставе, поднялась на локти. Я лежала в узком, грязном переулке. Подо мной была не земля, а перфорированная металлическая плита, сквозь щели которой сочился пар и виднелись какие-то движущиеся механизмы этажом ниже. Стены вокруг были покрыты граффити на незнакомом языке и толстыми пучками проводов. Воздух висел влажной, едкой пеленой.

Это был сон. Кошмар. Галлюцинация от переутомления. Сейчас я очнусь в мастерской, с головой на верстаке.

Я зажмурилась, изо всех сил ударила кулаком по бедру. Боль была острой, реальной. Я открыла глаза. Ничего не изменилось.

Паника, холодная и тошнотворная, подступила к горлу. Я вскочила, пошатываясь, прислонилась к липкой от грязи стене. Моё пальто, джинсы, свитер – всё было на месте, но покрыто липкой плёнкой и блестело под разноцветным неоном. Фонарик-брелок болтался на шнурке, его крошечный свет был жалкой букашкой в этом море искусственного дня.

– Эй, ты!

Голос прозвучал сзади, хриплый, грубый. Я обернулась. Из тени вышли трое. Не похожие на людей. Один был огромным, его правая рука до плеча была голая стальная конструкция с гидравлическими приводами. Двое других поменьше, но их лица были искажены имплантами, а глаза смотрели на меня с плотоядным любопытством. Они были одеты в рваную кожу и пластик.

– Чего упала, милочка? Заблудилась? – сказал тот, что со стальной рукой. Его язык был странным, гортанным, но я… понимала. Откуда? В голове будто щёлкнул невидимый переключатель.

– Я… Я не знаю, где я, – выдавила я, и мой собственный голос прозвучал чужим, полным животного страха.

– Видно, что не знаешь, – ухмыльнулся второй, с кибернетическим окуляром вместо левого глаза. Лазерная точка скользнула по моему лицу, потом по телу. – Чистая. Очень чистая. Ни одного мода. Ни одного легального скана. Контрабанда?

– Ценная штучка, – прошипел третий. – «Омнитек» за таких щедро платит. Живых.

Стальная рука протянулась ко мне. Я отпрянула, спина ударилась о стену. Отступать было некуда.

– Не трогайте меня!

Мой крик потонул в городском грохоте. Человек со стальной рукой шагнул вперёд, его пальцы, похожие на щупальца краба, уже готовы были впиться мне в плечо.

И тут из тени на стене, прямо над нами, сорвалась чёрная тень.

Она упала между мной и нападавшими бесшумно, как кошка. Это был мужчина в тёмной, облегающей одежде без опознавательных знаков. В движении он был стремителен и смертоносно грациозен. Он не дрался – он обезвреживал. Первый удар ребром ладони в горло человеку с окуляром. Тот захрипел и рухнул. Поворот, низкий проход, удар ногой по колену второму. Треск, вопль. Человек со стальной рукой взревел и замахнулся.

Незнакомец не стал уворачиваться. Он встретил стальной кулак… предплечьем. Раздался оглушительный лязг металла о металл. Под рукавом его куртки вспыхнули голубые искры. Он отклонился от следующего удара, поймал руку противника, сделал быстрый, точный рычаг – и с громким хрустом вывел сустав из строя. Гигант завыл от боли и бессилия.

Всё заняло, может быть, десять секунд.

Незнакомец стоял, слегка согнув колени, готовый к продолжению. Его лицо было скрыто в тени высокого воротника и капюшона, но я успела заметить острый подбородок, твёрдую линию рта. Он повернул голову ко мне.

И наши взгляды встретились.

Всего на долю секунды. Его глаза были не кибернетическими. Они были человеческими. Серыми, как питерское небо перед дождём. Но в них не было ни жалости, ни любопытства, ни гнева. Только холодная, безжалостная оценка. Как инженер смотрит на неисправный, но потенциально полезный механизм.

Потом он рванулся с места. Не ко мне. Он вскочил на мусорный контейнер, оттолкнулся, поймался за пожарную лестницу и исчез на крыше так же быстро и бесшумно, как появился.

Я осталась одна посреди переулка, дыша перегаром страха и этой чужой, ядовитой атмосферой. На земле хрипели и стонали трое нападавших. Над нами пульсировали гигантские рекламные призраки, а с неба начала накрапывать жидкость, которая пахла кислотой и тоской по дождю, который просто пахнет дождем.

Я медленно опустилась на корточки, обхватив руками голову. В ушах звенело. В груди колотилось сердце. В кармане пальца нащупала знакомую форму фонарика-брелока. Единственную твёрдую, реальную точку в этом рухнувшем мире.

– Что… что это за место? – прошептала я в пустоту, но ответа не было. Был только всепоглощающий, чужой гул города, в который я провалилась. И воспоминание о серых, оценивающих глазах, последних человеческих глазах, которые я здесь видела.

Первый шаг в неизвестность был сделан. Теперь предстояло понять – что делать со вторым.